Наполеон

А старой деве он бухнул:

— Вы прекрасно выглядите. Ваш муж ревнив?

Он не слышал имён представленных ему дам. Он не следил за тем, что говорит: он не мог думать ни о чём, кроме робкой красавицы, которая околдовала его — и отвергла.

В конце концов он подошёл к ней. Кто-то толкнул её и сказал: «Встаньте же!» Опустив глаза, она стояла перед ним, такая же белая, как её платье.

— Мадам, белое не лучшим образом сочетается с белым, — сказал он обычным тоном, а затем тихо прошептал: — Это не тот приём, на который я вправе рассчитывать.

Она не сказала ни слова. Он смерил её долгим взглядом и отошёл. Через несколько минут он покинул бал. Всем страстно хотелось узнать, что он ей сказал — особенно шёпотом. Муж помог ей сбежать с бала, но в карете начал докучать ей вопросами.

— Кстати, — сказал он. — Я принял приглашение на обед у Моровского. Будет император. На сей раз ты должна одеться лучше.

Перед дверью в спальню она подумала: «Я должна рассказать ему всё: про Брони, про мою шальную выходку, про то, чего от меня хотят и как я противлюсь этому. Безусловно, тогда он мне поможет!»

Но граф коротко пожелал ей «спокойной ночи» и удалился. А тут служанка подала ей записку, почерк был очень неразборчив:

«Только вы у меня перед глазами, вами одной я восхищаюсь, только вас одну желаю. Дайте же скорейший ответ, чтобы успокоить моё страстное нетерпенье».

Наверно, любая другая молодая женщина в Варшаве расцеловала бы этот листок со страстным, льстивым, волнующим до глубины души посланием. Но Мария скомкала его своей маленькой ручкой. Ей оно было противно.

— Передай, что ответа не будет, — сказала она.

Но посыльным оказался сам князь Юзеф Понятовский, от которого нельзя было так просто отделаться. Он прошёл за служанкой до двери в спальню. Графиня как раз успела запереться. Он постучался.

— Мадам, молю вас, ответьте на письмо.

— Я не отвечу.

— Мадам, но вы должны.

— Нет.

— Мадам, вы пожалеете об этом.

— Моё решение бесповоротно.

В любой момент граф мог застать его высочество умоляющим и колотящим в дверь жены. Князь в течение получаса просил, угрожал и протестовал, рискуя своей репутацией. Он удалился в ярости.

На следующее утро, едва Мария проснулась, поступило новое послание. Даже не вскрывая его, она булавкой соединила его с первым и приказала служанке отдать посыльному.

Да, в решительности этой девочке нельзя было отказать, но она всё равно была обречена. Весь мир и даже муж на стороне преследователя. Что же ей делать?

С самого утра на неё обрушился яростный ураган посетителей — патриотов Польши: все самые значительные люди страны, члены правительства, гранд-маршал Дюрок... Сославшись на мигрень, она закрылась в спальне. А её муж просто спятил, испугавшись, что его сочтут старым ревнивцем, он заставил её открыть дверь и вошёл вместе с князем во главе целой толпы. В их присутствии он потребовал, чтобы она подчинилась ему, своему господину и повелителю, и отправилась на обед, где будет достойно его представлять. Остальные вторили ему подобно хору в опере. Один из них, старейший и наиболее уважаемый член правительства, сурово обратился к ней:

— Мадам, это дело имеет такое значение для всей нации, что ничто, ничто не должно стоять на его пути. Мы искренне надеемся, что вскоре вы почувствуете себя лучше и прибудете на обед. Ибо если вы не сделаете этого, у всех сложится впечатление, что вы не являетесь истинной дочерью Польши.

Бедная девочка поникла под этим напором. Она поднялась с кушетки. Было решено направить её в особняк мадам де Вобан, любовницы князя, для наставлений относительно платья, этикета и прочего; сам князь приказал ей пойти туда. Однако мудрая соблазнительница передала её в руки одной молоденькой девушке, более подходящей Марии по возрасту, мадам Софии Абрамович — умной, привлекательной, разведённой, яростной патриотке. «Всё, что угодно, дорогая! Всё, что угодно, ради общего дела!» — внушала она. Во всём свете у Марии не было человека, на которого можно было бы положиться в этом деле, и весёлая, патриотически настроенная София быстро завоевала её доверие. Поняв, что плод созрел, София села на кровать и прочла ей крайне торжественное письмо. Оно было за подписью тех же самых лиц, включая членов временного правительства:

— «Мадам!

Малое часто порождает великое. Во всём мире, во все века женщины оказывали и оказывают огромное влияние на политику. Древняя и новая история не оставляют в этом и тени сомнения. До тех пор, пока мужчины находятся во власти своих страстей, вы — женщины — являетесь грозной силой.

Если бы вы были мужчиной, вы бы не задумываясь отдали свою жизнь за свободу и благополучие своего отечества. Будучи женщиной, вы не можете с оружием в руках до последней капли крови защищать его. Но вы можете пожертвовать собой по-другому, и это вы должны принять, какими бы болезненными для вас эти жертвы ни были.

Неужели вы думаете, что Эсфирь отдалась Асуру по любви?»

— Кто такая Эсфирь? — с испуганными, широко открытыми глазами прошептала Мария.

— Это из Библии. Я нашла этот отрывок. Она спасла евреев.

Ссылка на Эсфирь озадачила саму Софию. Ведь Эсфирь «отдалась» задолго до того, как на евреев начались гонения. И ничто не указывало, что Эсфири не нравилось быть царицей. Однако, без сомнения, мудрецам лучше знать. Она продолжала:

— «Ужас, который он вселял в неё, был столь велик, что она падала в обморок от одного его взгляда...

(Ничего подобного в Библии нет, — подумала София). ...И разве это не доказывает, что нежности не было места в этом союзе?

Она пожертвовала собой, чтобы спасти свой народ...

(Вовсе не так!)

...И обрела величайшую славу благодаря этому.

(Это уже потом).

Пусть же будет так, чтобы во имя вашей чести и счастья мы могли бы сказать то же самое!

Разве вы не чувствуете родственной близости ко всем искренно любящим своё отечество полякам, к тем, кто является истинным сердцем нашего народа? Мадам, знаменитый церковный служитель, святой и набожный Фенелон, однажды сказал: «Мужчины, облечённые той или иной властью, не способны довести свои решительные замыслы до сотворения прочного и долговременного добра, если рядом нет женщин, которые помогут им довести дело до конца». Прислушайтесь к этим словам вместе с нами — счастье двадцати миллионов Душ зависит от вас».

На патетических, насколько это было возможно для неё, тонах София закончила чтение. Мария молчала. Старейшины Варшавы могли быть не совсем правы относительно Эсфири, но доводы они выдвинули серьёзные. Семья, Отечество, Церковь, Ветхий Завет — всё требовало её падения. У неё не было ни мужа, которому она могла бы довериться, ни родителей, способных её защитить, ни друзей, которые могли бы принять её сторону. София возобновила атаку, зачитав второе письмо Наполеона:

— «Неужели я вас прогневал, мадам? Однако я имею право надеяться на обратное. Разве я ошибся? Ваш пыл охладел, тогда как я весь горю. Вы лишили меня покоя! О, дайте немного радости, немного счастья бедному сердцу, готовому вас обожать. Неужели так трудно дать ответ? Я на распутье».

В полном параде вошёл граф.

— Я пойду ещё раз просмотрю отрывок про Эсфирь, — сказала София и вышла.

Граф опять завёл разговор об обеде. Он был крайне горд успехом своей жены, а ещё более — самим собой.

Потом-то этот умудрённый опытом человек старательно притворялся, будто в то время ничего дурного не подозревал. Он, мол, думал только об обеде, а не о супружеской измене. Его невинная юная супруга не была уверена в его искренности... Но весь мир требовал её в жертву, и она ответила: «Я поеду».