Наши против

— Завтра у меня день поста. И очищения… печени от токсинов.

Бровь Аридо удивлённо изогнулась, а меня понесло:

— Нет-нет, не уговаривайте меня ничего делать без должного очищения! Тем более завтра! Шлаки в организме зло! Я не отказываюсь от того, что обещала. Это случится! Скоро. Но в нашем мире никто и никогда не делает ничего серьёзного в день святого Мезима.

Ой, я и правда это сказала?! Судя по тому, как поперхнулась Аня и вытаращила на меня глаза, да… Какой ужас!

Глава 36

— Вам делает честь почитание святых, — сказал Аридо. — Я знал, что выбираю себе в жены не обычную мухарку, а особенную. С высокими моральными принципами!

Я покраснела. Мне стало совсем стыдно, когда принц сказал:

— Возможно, вам будет приятно, если я в знак уважения ваших обычаев также почту святого Мезима?

Аня издала горлом курлыкающий звук и запихнула в рот сосиску-баклажан. Видимо, чтобы не разразиться гомерическим хохотом… Мне было хуже — аборигены смотрели на меня, и, покрываясь пятнами, я выкрутилась:

— Мне очень льстит ваше предложение, джи Аридо. Но святой Мезим — покровитель женщин, особенно тех, кто много ест. Мужчинам же ему поклоняться никак нельзя, для здоровья вредно.

Аня забилась в немой истерике, отвернулась и плеснула себе в лицо воды. Прости, дорогая.

— Какие интересные у вас святые! — воскликнул Аридо. — Что ж, я готов подождать. Я приму вашу традицию, джани Анастасия, в надежде, что вы так же понимающе отнесётесь к традициям нашего мира…

О, как он мил! И как же тяжело чувствовать себя сволочью! У меня на самом деле закололо в боку — там, где печень. Видимо, святой Мезим карал меня за грехи увеличением билирубина в крови и застоем желчи. Ректор отпил голубого вина из бокала и сказал:

— На самом деле, мы даже рады, что всё случилось так, как случилось. Теперь нами раскрыт интерес этого мерзавца, Киату Джикарне, к вам, джани Анастасия. И поверьте, этот интерес может быть только недобрым и корыстным.

— Он был вынужден поставить чёрную привязку, вы же знаете, — ответила я. — Потому что…

Аня перестала смеяться, сделала лицо, как у доктора Зло, и договорила за меня:

— Потому что он злодей. А вы что про него знаете, уважаемый?

Аридо покраснел, а ректор, как ни в чём не бывало, продолжил:

— Мы знаем всё, и вы тоже должны знать. Чтобы не рисковать более своей жизнью, честью и здоровьем.

— Разве Киату опасен? — изумилась я.

— Скажите ей, ваша светлость, — ректор кивнул Аридо, и тот, удивительно послушный для представителя королевской крови, произнёс:

— Да, неприятно об этом вспоминать, но пять лет назад мы учились вместе, на одном курсе. Киату был прислан жрецами с отдалённого острова, которые выискивали самых одарённых. Но учился он с нами наравне, несмотря на свой низкий социальный статус…

— Ну и что. У нас вообще демократия, и разница в состоянии — не преступление, — водя пальцем по перламутровой крышке стола, заметила я.

— Дело не в этом. Дар Киату был столь уникален, что парень загордился, — всё-таки не усидел бессловесной тенью ректор, аж подпрыгнул на подушечках в своём рвении. — Он решил, что в его власти решать — кому жить, кому умирать. И однажды, когда я лично вывел студентов на практический курс в море, на нас напала летучая акула. Взбесившаяся, искусанная морскими ежами самка гигантского катрана. Все бросились врассыпную, поплыли на защищённый магией корабль. В море остались лишь Киату и Хоренджо, сын князя соседнего острова. Аридо был рядом, но не настолько, чтобы помочь, и… — ректор задержал дыхание и посмотрел на нас круглыми серыми глазками. — И только Киату мог с помощью своего дара успокоить акулу, но не стал этого делать. Он просто отплыл в сторону и позволил акуле откусить голову своему однокашнику. Страшный крик стоял над морем, воспоминания до сих пор холодят мне душу. Киату хладнокровно смотрел, как щёлкают челюсти, и по голубой глади моря расплывается кровь невинно убиенного.

Я оторопела: не может быть! Киату не из тех, кто равнодушен. Я же видела! Он ради брата даже в тюрьму отправился, пусть и на немножко… И меня привязал… Хотя, разве это заслуга? В желудке стало до жути неприятно, и кальмар, фаршированный овощами, попросился обратно.

— Вероятно, он не сумел… — проговорила я.

— Разумеется, умел. Раньше он на спор выходил в море один и укрощал не только самок катрана, но даже глубоководных грозелей, страшных, омерзительных тварей, которых, кстати, Джикарне выманивал на поверхность ради шутки и желания покичиться своими умениями, — сказал ректор. — Подтверди, Аридо.

Принц кивнул.

— Киату был горд. Его задевало, что он беден, и он ненавидел всех, кому Око от рождения подарило богатство. К тому же Джикарне оказался столь своеволен, что его даже наказать было трудно! Отправишь чистить бассейны со светящимися медузами, так он с ними договорится, и те щупальцами сами слижут весь налёт. Потом, между прочим, светились некачественно. Некоторые страдали от несварения желудка! Когда все приличные студенты готовились к экзаменам, этот самый Джикарне тайно покидал Храм Знаний, чтобы покутить в кабаках и предаться разврату в домах утешения.

— Да он плохой мальчик, — заметила Аня с сарказмом.

— Так и было. Однажды Джикарне даже соблазнил меня на подобные дела в доме утешения и на бочку эля. На спор, — покаялся принц.

«Вот уж златокудрая овечка.» — подумалось мне, и сразу ещё сильнее захотелось к бесстрашному бунтарю Киату! Он ведь настоящий! А принц… Нет, просто нельзя быть таким пристойным! Натуральная Золушка в мужском обличье. Того и гляди встанет, закружится и запоёт, как диснеевская овечка. И маринованные кальмары с живыми медузами примутся подпевать ему вместо птичек и мышек, м-да… Очень живо это представилось, но не в пользу Аридо. И не до смеха мне было. Даже стихотворение Омара Хайяма вспомнилось:

Будь хотя завсегдатаем всех кабаков,

Вечно пьяным, свободным от всяких оков,

Хоть разбойником будь на проезжей дороге:

Грабь богатых, добром одаряй бедняков!

— Я знал, что этот студент кончит плохо, но не настолько! — пыхтел ректор. — Чем кончилась его гордыня? Убийством!

— Пусть он хулиган и разбойник, но не убийца, — не выдержала я.

Анина мимика снова ожила, да так красочно, что мне представился Сталин и «секир-башка».

— Обидно, что вы не верите, — жалобно сказал принц. — Но Хоренджо действительно погиб, а он был единственным сыном и наследником. Я видел лично, как Джикарне ничего не сделал ради его спасения.

— Это и есть убийство — не оказать помощь, когда можешь. Только из-за эгоистических принципов и внутренней злобы. И между прочим, именно эту акулу-людоеда, — воскликнул ректор, — Джикарне потом превратил в свою ездовую рыбину. У неё окрас крыльев особенный, радужный, а у других перламутровый. Джикарне это сделал всем назло! Чтобы показать, что ему плевать на закон и на погибшего товарища! Потому что никто, кроме него, во всей Дживайе не ездит верхом на акуле.

Да уж, круто… Я загрустила, потому что поняла, что слова ректора были правдой. Почувствовала. В голове закружилось трагическое: неужели мой любимый контрабандист действительно настолько лишён морали?! Неужели он такой? С другой стороны, он ничего не сделал, чтобы доказать обратное. Сладко целоваться — это не добродетель и не показатель искренности и благости души. Как же меня угораздило? Вот говорила же мама: «Тася, с твоим характером ты точно приведёшь домой какого-нибудь бандита с большой дороги или байкера в кожаных штанах.» Мама была права…