Не плачь, Тарзан!
Шрифт:
Глядя на его затылок, я поняла: что-то не так. И когда он шепотом стал препираться с водителем, мне стало ясно, что в кошельке было пусто. В конце концов он крикнул мне:
— Слышь, старушка, у тебя мелочи не найдется?
В очереди у него за спиной послышалось нетерпеливое ворчание.
Это был один из самых унизительных эпизодов, в которых я когда-либо принимала участие, — как для меня, так и для Кенни. В очереди я заметила родителей своих учеников, они с интересом разглядывали нашу компанию. Мне пришлось объяснить Кенни, что даже если у меня найдутся деньги на автобусные билеты для всех нас, то на вход в зоопарк у меня точно не хватит, а значит, и в автобус садиться незачем. И тогда мы стали выбираться оттуда со всем своим барахлом, чтобы по дороге проглотить отпущенные вполголоса комментарии. Автобус сорвался с места, а Кенни стоял на остановке
Не повезло нам с Йенни. А может быть, в прошлой жизни мы с ней чего-нибудь натворили и теперь искупаем вину.
Эх, вот бы Кенни переродился в мать-одиночку, которой придется терпеть мужа-алкоголика!
«Это я, Красная Шапочка»
Раньше со мной такого никогда не случалось, я только в книжках об этом читал. Пища потеряла свой вкус, простыни в кровати стали слишком теплыми и мятыми. Я то и дело встречаю ее в городе, но, присмотревшись, вижу, что это вовсе не она. Мне везде мерещатся ее дети — хотя в этом-то как раз ничего странного нет, все дети друг на друга похожи. Что один, что другой…
Иногда я хожу к ней в гости. Она мне не радуется, но и не сердится. Только однажды она попросила меня уйти. Мы, как обычно, смотрели телевизор в напрасном ожидании, что дети уснут. Они напоминали маленьких зверьков, которые чувствуют, что мы хотим поскорее остаться одни, и именно поэтому не теряют бдительности и караулят нас до последнего, пока не упадут от усталости. Как только Мариана пыталась перенести их в детскую, они тотчас просыпались и вскакивали с дивана как ни в чем не бывало. В конце концов, она попросила меня уйти, — может быть, тогда они угомонятся.
Но в один прекрасный вечер ее старания увенчались успехом. Она лежала в детской и читала им вслух. Вскоре оттуда послышалось похрапывание. Я тихонько заглянул в дверь. Храпела Мариана… Но и дети тоже не отставали, они спали в обнимку с плюшевыми игрушками, засунув в рот пальцы. Я решил немного подождать, а потом прокрасться в комнату и разбудить ее.
Вдруг я понял, что зверски проголодался. Не успел пообедать, потому что в тот день мы работали над проектом, который ускользал от нас к конкурентам. Я вошел на крошечную кухню и открыл холодильник. Полакомиться там было особенно нечем — хорошей хозяйкой Мариану не назовешь, но кусочек затвердевшего сыра, помидор и пару ломтиков ветчины я все же нашел. Порывшись в ее небогатых запасах, я отыскал половинку белого хлебца и банку горчицы. Над раковиной стоял ростер, весело напевая, я соорудил себе из этих находок пару отменных горячих бутербродов: ветчина, сыр, помидор, горчица — кладем в ростер и ждем, пока по бокам заскворчит сыр и запахнет пиццей. Сейчас бы бутылочку пива, но в холодильнике нашлось только молоко. Проглотив весь пакет, я уселся перед телевизором. Я почувствовал себя таким домовитым, почти настоящим хозяином.
Вдруг в дверях показалась Мариана, которая уставилась на меня, вытаращив глаза. Здесь явно было что-то не так.
— Приятного аппетита! — сказала она голосом, от которого лампочки чуть не полопались.
— Спасибо… — удивленно ответил я. Что могло так вывести ее из себя?
— А ты знаешь, что у нас будет на завтрак? — спросила она неожиданно игривым тоном.
— Не знаю… — неуверенно сказал я.
— Горчица! Мы позавтракаем горчицей, потому что это единственное, что ты не доел. А запивать будем водой!
— Но…
Мариана вздохнула и села в другом конце комнаты.
— Я понимаю, ты не хотел сделать ничего дурного. Ты просто самовлюбленный эгоист! — сказала она уже более дружелюбно. — Половинка хлебца, ветчина и сыр — это все, что у нас было на завтрак. Белла любит помидоры. Не говоря уж о молоке, которое мы добавляем в хлопья. Придется нам есть хлопья всухомятку. А вот на что мы намажем горчицу, я пока не придумала. Может быть, на картошку? По-моему, кроме картошки, у нас ничего не осталось.
После этого случая я стал приходить к ним с корзинами разносолов. Наверно, Мариана не успевает купить продукты, когда забирает детей из садика. Я приносил большие корзины с экзотическими фруктами, разными конфитюрами, свежим хлебом, деликатесными сырами, сардинами и длинными батонами салями. Первый раз корзина была обернута
целлофаном, на котором красовалась пышная розочка. Мариана рассмеялась и сказала, что надо меня почаще ругать, это приносит неплохие плоды.Я чувствовал себя глупо, но продолжал таскать к ним продукты. А она почему-то становилась все более молчаливой, когда я приходил со своими корзинами и пакетами. Как-то раз я купил на рынке маринованного лосося, ростбиф, картофельный салат и кофейный торт, а Мариана сказала, что чувствует себя иждивенкой, когда я заявляюсь к ней со своими корзинами, ей кажется, что они должны кланяться и приседать, когда их милосердный благодетель приносит гуманитарную помощь. С тех пор я больше ничего не покупал, но и холодильник открывать не осмеливался. Старался перекусить по дороге.
Однажды на столике возле раковины я нашел квитанцию о зарплате. Не удержавшись, я заглянул в нее, но ситуацию это не прояснило. Наверно, это чек на отпускные или на какие-то надбавки — не слишком много, но у школ всегда не хватает денег. Дождавшись подходящего случая, я спросил, сколько она зарабатывает, и оказалось, что это не маленькая надбавка, а все, что она получает! Да этих денег хватит лишь прокормить пару канареек, а не взрослую женщину с двумя детьми! На что же они живут?
«Риск изнасилования растет»
Если в ближайшее время он сам не перейдет от слов к делу, я его изнасилую прямо на коврике в коридоре, он даже пикнуть не успеет, клянусь! А детям скажу, что за нами гонится полиция, и запру их в шкафу — они во что угодно поверят…
Каждый вечер мы вчетвером сидим перед телевизором, хотя вообще-то раньше мы с детьми никогда телевизор не смотрели. По вечерам мы играли в разные игры, рисовали пальчиковыми красками, пекли что-нибудь из теста, иногда перебирали мою коллекцию пуговиц или вырезали картинки из старых газет — я подбирала их в подъезде. Картинки мы наклеивали в тетради, которые я таскала из школы, а потом сочиняли по ним истории. У Беллы почти все истории были про девочек, которые спасали своих пап из беды («тогда приплыл кит и съел папу, а девочка напугала его пылесосом, кит от испуга раскашлялся и выплюнул папу»), истории Билли получались более сюрреалистичными. В одной из них говорилось о тракторе, который полюбил пианино. Они собрались покататься на аттракционах, а потом… потом пришел папа пианино и угостил их коньяком. Билли подбирал к своим историям великолепные иллюстрации. К бутылке с коньяком он приклеил перепончатые лапы, чтобы она могла передвигаться и по морю, и по суше.
Сначала Янне играл вместе с нами, но дети от этого совсем шалели, они ходили на головах, кричали, смеялись все громче и громче и под конец что-нибудь разбивали. Тогда мы решили заняться чем-то более спокойным и стали смотреть новости, а кончилось все тем, что мы вчетвером пялились в телевизор, украдкой зевая. Я стала замечать, что, слушая прогноз погоды, я сравниваю черточки на карте с волосами на груди Янне, к которой мне хотелось прижаться носом и…
Возможно, Янне думал о чем-то в этом роде — то есть не о моей волосатой груди, но что-то ведь удерживало его у нас дома. И дело было явно не в детях. Помню его физиономию, когда Белла положила бутерброд с конфитюром на его светлые брюки, а что с ним было, когда дети решили замочить апельсиновые косточки в его коробочке с табаком «Снюс», чтобы посмотреть, вырастут ли из них апельсины. Стоило только Янне украдкой прикоснуться ко мне, откуда ни возьмись появлялся Билли с криком: «Это моя мама! Я первый ее увидел!», а Белла хихикала.
Поначалу, когда он приносил свои корзины с едой, это был настоящий праздник, веселье и пир горой для всей семьи. Первой корзины нам хватило на всю неделю, затем они последовали так часто, что это стало надоедать, мы тоннами мазали французский конфитюр на хлебцы, впихивали его в себя килограммами, по всей квартире валялись недоеденные фрукты и маленькие дыни. Однако на душе у меня кошки скребли.
Дело было вот в чем. Когда берешь, надо давать что-то взамен, иначе погрязнешь в долгах. А что я могу дать Янне? У него есть все, а у меня вообще ничего ценного нет. У меня нет ни возможности, ни желания строить из себя настоящую женщину, гладить его рубашки или стирать одежду… Если он вообще подпустит меня с моим допотопным утюгом к своим шикарным рубашкам. Мне пришло в голову, что я могла бы делать ему массаж — уж это мне позволяли мои средства и возможности. Если бы я еще умела его делать! Я ведь не смогу обойти вниманием кое-какие части тела, как это делают настоящие массажисты.