Небом крещенные

Не сразу после войны удалось другу отца найти Ваню: сам попал надолго в госпиталь. Встретились уже в сорок восьмом году, когда Иван Косаренко успел окончить летное училище, носил на плечах лейтенантские погоны. И тогда фронтовик передал сыну отцовские горячие объятия, как сумел: рассказал о нем. В тех простых, пересыпанных "Латунскими" словечками рассказах возник перед Иваном живой образ отца и стал ему в жизни и в службе светочем.

Чудо-техника сверхзвуковой авиации заставляет подчас думать, что все люди на аэродроме попали в окружение живых, разумных машин.

Сквозь стену-окно командно-диспетчерского пункта видна бетонная полоса — прямая, широкая дорога в небо. Вдруг сейсмическая волна пошла по аэродрому. Сверкающий серебром оперения, яростно ревущий истребитель с разгону полез в небо, пронзил белогрудую тучку. В радиодинамике звучит голос металлического тембра, и вроде бы не пилот докладывает, представляется устремленная в атаку машина, железная птица, оглашающая небесные просторы победным, восторженным кличем: цель вижу!

Вскоре на КДП появился тот, кто управлял в воздухе крылатой супермашиной — подполковник Косаренко, замполит полка.

XXI

Во время обеденного перерыва в столовой протяжно, требовательно зазвонил телефон. Дежурный взял трубку и слегка побледнел, услышав команду:

— Весь летный и технический состав на аэродром немедленно! Боевая тревога.

Были оставлены на столах дымившиеся ароматным парком тарелки, графины с янтарным квасом. Летчики и техники опрометью выскакивали в настежь открытую дверь, а около столовой их уже ждали автобусы с заведенными моторами.

В прошлом тревога объявлялась внезапно на рассвете, в субботу, в воскресенье, но слухи о предстоящем учении, несмотря на бдительность старших начальников, каким-то образом просачивались в полк накануне, и все знали, что это очередная проверка боевой готовности. Старались, конечно, действовать, как в боевой обстановке, каждый стремился добросовестно исполнить свою роль в игре при активной режиссуре командира. Однако сознание того, что все делается по учебному плану и что ничего, кроме дождя, на голову упасть не может, сдерживало усердие людей в определенных диапазонах.

На сей раз объявили тревогу во время обеденного перерыва — необычно. Предварительных "импульсов" об учении не поступало. Поднялись в воздух дежурные перехватчики.

Учение или война?

Никто не знает. Спрашивать у старших не положено.

Как только прибыли на аэродром, поступила команда — срочно готовить боевую технику.

И закипела работа, при которой — пот в три ручья. Адски сложная машина — сверхзвуковой истребитель; чтобы она взлетела, надо проделать множество технических операций.

Может быть, в самом деле война. Может быть, стратегические бомбардировщики противника уже на боевом курсе, а его межконтинентальные ракеты уже в полете.

Время и еще раз время! Оно стало нынче решающим фактором победы или поражения, жизни или гибели.

Совсем немного времени прошло с момента объявления тревоги, а истребители уже взлетают.

А гарнизон, маленький городок в степи, прирос к месту и никуда уйти не может. Если по аэродрому будет нанесен ядерный удар, кучку домиков сметет с лица земли, как сметает порывом ветра ореховую скорлупу. Летчикам это известно. Для их жен — тоже не секрет. Первейший долг рыцарей неба не в том, чтобы защищать свои хаты, а в том, чтобы прикрыть от ударов крупные промышленные центры и жизненно важные объекты страны.

Перед вылетом по тревоге Булгакову очень хотелось позвонить домой. Рука сама тянулась к телефонной трубке. Но он сдержался. Что сказать жене, когда в трубке прозвучит ее голос? Береги сына, береги себя? Это были бы пустые слова, а Булгаков распространяться попусту не любил. Так же, как другие летчики полка, он поднял в воздух свой истребитель.

В памяти людских поколений — много, много войн. И всегда было так, что солдаты уходили на фронт, а мирные жители оставались в тылу. На фронте побеждали в боях и погибали при поражениях; в тылу худо-бедно, но жили. Война, которая может охватить землю теперь, обещает быть не такой, как прежде. Люди знают о ней пока что лишь по предположениям военных специалистов. Норов и лик ракетно-ядерной войны чудовищный.

На рабочей карте командира авиачасти, охватывающей сравнительно небольшой район боевых действий, вылупились в разных местах оранжево-зеленые круги атомных взрывов, поплыли ядовито-желтыми языками радиоактивные облака. В несколько мгновений цветущие земли превращены в пустыню.

На командном пункте работают офицеры штаба и солдаты-планшетисты. Обстановка уже прояснилась, уже известно, что начались тактические учения, а не война. Булгаков склонился над своей рабочей картой. Все, что нанесено на ней цветными карандашами, вся эта устрашающая роспись — просто рисунок. К счастью, он ни одним своим штрихом не отражает сегодняшней мирной действительности.

А вокруг — рыжая, голая степь простиралась до горизонта. С юго-востока к ней подступали отроги невысоких гор, покрытых мелколесьем, — где-то там оборудованы самолетные стоянки, скрытые под маскировочными сетями.

— Перекурим, — говорит Булгаков замполиту.

Когда Булгаков и Косаренко вышли на воздух, как раз взлетел уходивший на задание истребитель.

Булгаков проводил самолет глазами. Лейтенант Щеглов ему нравился, из молодых летчиков это был самый сильный.

— Как ты считаешь, Иван Максимович, способен такой, как, скажем, Лешка Щеглов, сегодня воевать?

Косаренко подумал, прежде чем ответить на такой вопрос.

— Я имею в виду современную боевую обстановку, — уточнил Булгаков. — Когда будут ядерные удары, когда в первые же минуты войны на нашем аэродроме останется эскадрилья или, может быть, всего несколько экипажей и каждому летчику придется действовать самостоятельно…

— То есть речь идет о моральной готовности летчика?

— Вот именно.

— Лично я уверен, что каждый из наших к смертному бою готов, — веско сказал Косаренко. И продолжал задумчиво, но убежденно: — Вспомните войну, товарищ командир. Вы ведь фронтовик и лучше меня знаете, как воевали наши летчики, такие же молодые ребята. Самому-то вам сколько лет было?

— Ну, двадцать один…

— Комсомольский возраст! — воскликнул Косаренко. — А кучу "мессеров" насшибал. — Он уважительно посмотрел на орденские планки командира.

Булгаков сдвинул на лоб фуражку, стараясь этим жестом скрыть смущение.

— Не обо мне речь, Иван Максимович.

— Я к примеру, товарищ командир.

— Поищи другой пример.

Они вернулись на КП.

Ночь прошла в относительном затишье: изредка появлялись на дальних рубежах самолеты "противника", разведчики; массированных налетов не было.