Небом крещенные

Как раз в то время прибыл новый заместитель командира по политчасти. В такое хозяйство, как ЗАП, любого могли назначить, но чтобы прислать в авиацию кавалериста — до этого надо было додуматься!

Появился он впервые на аэродроме: фуражечка лихо сдвинута набекрень, красные лампасы и — о чудо! — шпоры на сапогах. Вышагивал вдоль самолетной стоянки, а они: дзинь-дзинь.

Начал постепенно знакомиться с народом. Подход к людям имел. Его мужественный, немного сиплый бас настраивал на бодрый тон, а черный чуб, выбивавшийся по-казачьи из-под фуражки, вызывал откровенную симпатию. Мужик, видать, толковый. Но что он понимал в авиации, как ему хотя бы со временем вникнуть в сущность весьма незавидных заповских дел?

Механик Чуркин, человек прямолинейный, нестеснительный в обращении с начальством любого ранга, сказал ему однажды:

— Вообще-то, товарищ майор, по аэродрому в шпорах ходить неудобно. Тут ведь самолеты. Можете зацепить ненароком за перкаль и распорете справа налево.

Замполит ожег его взглядом черных блестящих глаз.

— Неудобно знаешь что? Штаны через голову надевать.

Чуркин прикусил язык.

А майор пошел дальше. Завернул к И-16-м, старым истребителям, на которых уже почти не летали. Небольшой, с округлым туловищем-фюзеляжем, на высоких шасси — может быть, И-16 отдаленно напоминал кавалеристу коня? Во всяком случае, замполит, приблизившись к самолету, похлопал его по крутобокому фюзеляжу. Механики втихомолку прыснули: чего доброго, вскочит верхом на И-16 да пришпорит его по-кавалерийски.

Несколько дней спустя замполит вышел на аэродром уже в авиационной форме: фуражка с "крабом", голубой кант на брюках — все как положено. Перевели служить в авиацию, значит, и форму надо сменить соответственно. На его месте каждый бы так поступил. А тут пошли разговорчики: "Перелицевался. Долго ли? Зачет по технике пилотирования от него не требуется". Замполит не обращал внимания на эти разговорчики. Но авторитет его в ЗАПе пошатнулся. То, что он с такой легкостью превратился из кавалериста в авиатора, многим не понравилось: не соображает в летно-техническом деле, а "краб" нацепил.

Однажды в день наземной подготовки, когда на аэродроме было множество народу, замполит подошел к самолету Чуркина.

— Ну-ка, товарищ сержант, познакомьте меня с вашей техникой.

Чуркин снисходительно улыбнулся. Когда с ним старшие обращались вежливо, он наглел.

— Я вам так скажу, товарищ майор: это с девушкой можно в один вечер познакомиться, а самолет надо изучать долго.

— Начнем с малого, — сказал замполит, пропустив мимо ушей разглагольствования Чуркина.

Когда майор полез в кабину, около самолета начали собираться летчики, техники, механики.

В кабине на пилотском сиденье лежал парашют. Майор разобрал лямки подвесной системы, надел их и защелкнул карабины. Между передним стеклом фонаря и прицелом был затиснут шлемофон. Майор надел и шлемофон. Сидит, рычаги трогает, приборы рассматривает. Потом к Чуркину:

— Заправлен?

— Полностью, — ответил механик.

— К полету готов?

— Хоть сейчас. В аккурат командир эскадрильи собирался лететь.

— Попробуем мотор, — неожиданно решил замполит.

Чуркин вскочил на крыло, склонился над кабиной, чтобы показать майору кое-что. Все подготовительные операции к запуску они проделали в две руки.

— Теперь остается только нажать кнопку вибратора…

Эти слова механика потонули в мощном шуме заработавшего двигателя.

Чуркин спрыгнул на землю и встал на свое место — у левого крыла. Выразительным жестом пояснил собравшимся: пускай погазует майор хоть на земле. Пускай…

Некоторое время двигатель молотил на малых оборотах, потом заревел, в его шуме появились угрожающие интонации. Вот опять маленько притих. Майор подозвал к себе Чуркина, и тот прибежал, как говорится, на полусогнутых.

— Уберите колодки! — прокричал майор Чуркину.

Это уж слишком! Пока тормозные колодки цепко удерживают колеса на месте, можно газовать — никуда самолет не денется. Но если колодки убрать, он же двинется вперед… Чуркин раскрыл было рот, но так ничего и не сказал. Властный, твердый взгляд замполита приказывал слушать да исполнять. Когда старшие начальники смотрели вот таким образом на Чуркина, он моментально сбрасывал личину нахальства, будто лишнюю одежду, мешавшую работать.

Нырнув под крыло, Чуркин сильно дернул за веревку, вытягивая левую колодку. Так же быстро убрал правую.

Никто из стоявших в сторонке офицеров не успел вмешаться.

Истребитель взревел и пошел на взлет. Прямо со стоянки! Толпу любопытных обдало теплой воздушной струей.

Набрал истребитель высоту и появился над аэродромом. Вираж влево, вираж вправо. Переворот — петля — боевой. Управляемая бочка…

Отпилотировав, зашел на посадку.

Он шагал к оторопевшей, восхищенной толпе, похлопывая ладонями — так отряхивает руки от опилок мастер, выточив новую деталь. То, что замполит проделал в воздухе, и впрямь было мастерским произведением. Оно существовало лишь мгновение, не оставив в небе ни тени, ни следа, но всем запомнилось.

Его окружили.

— Так вы, оказывается, летчик, товарищ майор?

Летчик. Командиром звена войну начинал.

— А как же в кавалерию попали?

— Как попал, так и попал… В тяжелых боях полк потерял почти весь летный состав, почти всю материальную часть — четыре самолета осталось, да и те пришлось сжечь. В окружении особенно не интересовались биографией, сунули туда, где надо было дыру заткнуть.

— Вы что же, товарищ майор, и на коне умеете… пилотировать?

— Научился, когда шастали по вражеским тылам.

С того дня майор влился в летный строй полка. Именно "влился", как любят говорить в военной среде. Может быть, это слово звучит несколько необычно, когда речь идет о человеке, прибывшем в новую часть, но вместе с тем оно очень точное по смыслу. Чтобы стать неотъемлемой частицей коллектива, надо показать себя в деле, проявить страсть, надо расплавленной каплей влиться в металл, и тогда уж будет крепко и навсегда.

Отныне летчики ходили за ним табуном, верили ему на слово. Он говорил, что должны скоро дать бензин, в то время как на складе ГСМ давно сохли емкости; он утверждал, что наши войска готовятся к решающему удару, хотя враг удерживал позиции на Волге; он твердо говорил, что победа в конечном счете будет за нами, хотя тогда, в сорок втором, ни в какую подзорную трубу невозможно было разглядеть нашу далекую-далекую звездочку-победу. Его убежденность и стойкость, его партийность передавались летчикам. Каким-то особым способом передавались — что-то вроде самоиндукции…

Не только эту историю рассказал друг отца Косаренко, когда нашел Ивана: рассказал много других случаев из жизни Косаренко-старшего. Тем более что стали ветеран и молодой летчик соседями по дому, часто встречались и подолгу беседовали. Рассказывал фронтовик о воздушных боях, проведенных вместе с замполитом, о его тонкой, умной работе с людьми на земле, о его сердце комиссара. Рассказал и о том, как погиб гвардии подполковник Максим Косаренко.

…Сопровождали ИЛов на штурмовку переднего края. Черновая, к тому же адская работа: глушить огневые точки, выковыривать фрицев из блиндажей и окопов. Замполита, как всегда, не пускали, а он, как всегда, полетел. В самый разгар штурмовки в боевой круг начали затесываться "мессеры" — и где только взялись! Истребители прикрытия оттянули их на себя. Дрались долго и ожесточенно: ИЛы тем временем заканчивали свою работу. Замполит двух сбил в том бою. А в конце схватки его самого как-то подловили: истребитель загорелся, и пришлось покинуть его без промедления. Высота была небольшая, замполит раскрыл парашют. Перед тем как приземлиться ему, может, за три секунды до земли, поддел его на огненную пику трассы проносившийся "Мессершмитт". Весь израненный, упал замполит. Да если бы в расположении наших войск упал, а то на ничейную землю угодил, на нейтралку. Долго пролежал там, истекая кровью. Пока-то наши утащили его оттуда… Спасти уже не могли. Но он до последнего дыхания был в ясном сознании. Велел отвезти на аэродром документы, продиктовал адрес семьи. Велел друзьям найти после войны сына и передать горячие объятия — так он сказал перед смертью: горячие объятия.