Нефертити

Да. Теперь мы были женаты, и следовало начать работу над нашей гробницей. Мне вспомнилась гробница Тутмоса, ее сырость и непроглядная темнота, и меня передернуло. Мне не хотелось выбирать место для моей собственной усыпальницы. Пускай уж лучше Нахтмин сам подыщет в холмах за Фивами место для нашего последнего упокоения. Он может выбрать его где-нибудь среди выходов камня, неподалеку от спящих фараонов, в долине, где покоятся мои и его предки. Я посмотрела на мужа, и меня затопила нежность. Он ждал моего ответа, и я кивнула:

— Я поеду.

Я отплыла на царской барже вместе с Ипу, в достаточно ранний час, чтобы избежать любопытных глаз соседей: они непременно пожелали бы узнать, что эта баржа тут делает, кто это на ней плывет и куда он направляется. Мы двинулись вниз по реке, и я подумала о том, сколь многое изменилось за восемь месяцев, с того момента, как я покинула город фараона в песках. Теперь я была замужней женщиной, у меня был свой дом и собственное хозяйство. У меня были овцы и куры, и мне не нужно было больше оставаться в тени Нефертити. Мне не нужно было разыскивать ее платье или готовить для нее сок, чтобы знать, что она любит меня. Мы с ней были сестрами, и, глядя на великий Нил, я поняла, что этого должно быть достаточно.

Мать с отцом встретили нас в Большом зале. Увидев меня, мать вскрикнула и, сжав меня в объятиях, принялась осыпать поцелуями.

— Мутноджмет!

Отец улыбнулся и поцеловал меня в щеку.

— Ты хорошо выглядишь.

Он повернулся к Ипу:

— И ты тоже.

— Расскажи нам обо всем! — воскликнула мать.

Ей хотелось знать все сразу: как я живу, что из себя представляет мой дом, был ли полноводен Нил в нынешний сезон роста. Пришел Тутмос, прослышавший о моем прибытии, и низко поклонился мне:

— Госпожа, о которой до сих пор говорит Амарна.

Он улыбнулся:

— И Ипу, лучше всех умеющая наводить красоту. Всем не терпится увидеться с тобой.

Ипу хихикнула:

— Что, у них нет другой пищи для сплетен?

— Только Арена фараона.

Я быстро взглянула на отца, и он уныло произнес:

— Это его новый дар народу.

Я застыла посреди Большого зала Амарны.

— Но ведь строителей больше нет!

Отец приподнял брови:

— Поэтому он нанял нубийцев.

— Чужеземцев? Чтобы они работали бок о бок с солдатами?! — Я была потрясена. — Но ведь среди них могут быть лазутчики!

— Конечно могут, — согласился отец. Мы двинулись в Зал приемов. — Но Панахеси убедил Эхнатона, что если он наймет нубийцев, то получит Арену быстро и задешево.

— И ты это допустил? Неужто Тийя не могла попытаться остановить его?

Мать с Тутмосом мрачно переглянулись.

— Тийю изгнали из дворца, — сказал отец. — Она находится в твоем особняке.

— В качестве пленницы? — Мой голос разнесся по коридору, и я заставила себя говорить потише. — Как пленница в городе собственного сына?

Отец кивнул:

— Панахеси убедил Эхнатона, что его мать опасна и что, если дать ей такую возможность, она снова займет трон.

— А Нефертити?

— А что могла поделать Нефертити? — спросил отец.

Мы дошли до Зала приемов. Он повернулся ко мне и предупредил:

— Когда войдешь — не удивляйся.

Стражники отворили дверь и низко поклонились нам, а глашатай объявил придворным о нашем появлении.

На слугах были золотые пекторали и браслеты из золота и лазурита. Женщины, сидящие вокруг Нефертити, словно изваяния, были облачены в одеяния, сплетенные из бус, и ни во что более. Они играли на арфах, сочиняли стихи и смеялись. Почти достроенная Амарна сверкала, словно драгоценный камень. Я была потрясена. Я вошла в зал и почувствовала себя иноземцем в чужом краю.

— Мутни!

Нефертити помогли подняться с трона; она спустилась с помоста и пошла мне навстречу. Я вдохнула знакомый аромат ее волос и вдруг поняла, как сильно соскучилась по сестре.

Сидящий на помосте Эхнатон кашлянул.

— Рад тебя видеть, сестра, — поприветствовал он меня.

— Всегда приятно очутиться в городе фараона, — произнесла я без всякого выражения.

— Потому-то ты так стремительно убежала в Фивы?

Двор притих.

— Нет, ваше величество. — Я улыбнулась самой любезной из своих придворных улыбок. — Я убежала, потому что думала, что мне грозит опасность. Но конечно же, теперь, в объятиях моей сестры, все эти страхи развеялись.

Эхнатон побагровел от гнева, но Нефертити так посмотрела на мужа, что он съежился на троне. Я уже не была той девочкой, которая убегала в Фивы. Я теперь была замужней женщиной.

Молчание, царившее в Зале приемов, тут же сменилось нервным гулом разговоров. Нефертити обняла меня.

— Тебе нечего бояться, — пообещала она. — Здесь мой дом. Наш дом, — поправилась она.

Нефертити взяла меня под руку, и на глазах у всего двора мы двинулись к двустворчатым дверям Зала приемов. Сестра прижалась щекой к моему плечу; я чувствовала взгляд Эхнатона, сверлящий нам спины.

— Я знала, что ты приедешь. Знала, — торжественно произнесла Нефертити.

Придворные двинулись за нами по сверкающему коридору, смеясь и переговариваясь, а отец заговорил с фараоном:

— Ваше величество, пришло известие о появлении хеттов в Миттани.

Но Эхнатон не желал слушать подобные новости.

— Все уже улажено! — огрызнулся он.

Нефертити обернулась, и фараон тут же заставил себя успокоиться и нервно рассмеялся:

— Твой отец думает, что я недооцениваю силу хеттов.

Мы вошли в Большой зал. Нефертити отрезала:

— Мой отец любит тебя. Он пытается защитить нашу корону!

— Тогда почему он думает, что я менее могуществен, чем Суппилулиума? — заныл Эхнатон.

— Потому что Суппилулиума алчен, а ты служишь людям и славе Атона и не стремишься к другой жизни.

Они поднялись на помост, а я заняла свое старое место за царским столом, между отцом и матерью.

— О, блудная овца вернулась, — заметила Кийя и посмотрела на мой живот. — И как, не суягная?