Нефертити

— Это ты решила убежать с солдатом, не я.

Я стиснула щетку, и Нефертити распахнула глаза.

— Мутни, больно!

— Извини.

Она устроилась поудобнее в своем кресле из черного дерева.

— Вечером мы поедем на Арену, — решила она. — Ты же еще не видела лучшего украшения этого города.

— Я думала, что это ты.

Нефертити пропустила мой мрачный юмор мимо ушей.

— Думаю, я должна это завершить, — сказала она. — Должна построить нечто такое, что будет стоять до скончания времен.

Я перестала расчесывать ее.

— Ничто не может стоять вечно, — осторожно сказала я. — Вечного не существует.

Нефертити посмотрела на свое отражение в зеркале и беззастенчиво улыбнулась.

— Почему? Ты думаешь, боги накажут меня за то, что я сделала слишком много?

— Не знаю, — отозвалась я.

В шумной толпе стражников и изукрашенных колесниц мы двинулись к огромной Арене. Я впервые увидела Царскую дорогу в законченном виде: невероятно широкая, она пронизывала город, словно длинная белая лента. Тутмос, сделавшийся не менее важным лицом, чем любой из визирей, ехал в моей колеснице, и я заметила, что он разглядывает меня в вечернем свете.

— Ты более похожа на сестру, чем мне помнилось, — сказал он. — Те же щеки, те же губы… — Художник в нем заколебался. — Но глаза другие. — Он пригляделся повнимательнее. — Они изменились.

— Они стали больше похожи на отцовские. Настороженные и хитрые. — Я посмотрела вперед. — А Нефертити? — спросила я. — Она изменилась с того момента, как ты впервые явился ко двору, еще в Мемфисе?

Мы посмотрели на Нефертити, едущую впереди. Ее корона блестела в неярких лучах заходящего солнца, а длинный серебристый плащ бился на ветру. Тутмос с гордостью произнес:

— Нет, царица осталась точно такой же.

«Все тем же избалованным ребенком», — подумала я. Но люди любили ее. Пока мы ехали к Арене, они толпились на улицах, выкрикивали ее имя и усыпали ее путь цветами лотоса. Чем шире расходилось известие о том, что царица вышла в город, тем неистовее становились приветственные крики. Ее нубийские стражники в блестящих колесницах взяли ее в кольцо, оттесняя кричащих людей.

— Назад! — кричали они. — Назад!

Но египтяне продолжали толпиться вдоль Царской дороги, умоляя мою сестру ходатайствовать перед Атоном, дабы он даровал им счастье.

— Пожалуйста! — восклицали они. — Пожалуйста, ваше величество!

Я посмотрела на Тутмоса:

— Это что, всегда так?

— Всегда, госпожа. Ради нее они пойдут даже в асуанские каменоломни. Они выстраиваются у ворот дворца только ради того, чтобы увидеть, как она будет проходить мимо окна в своих покоях. Каждое изваяние в Амарне — это ее святилище.

— Так она — богиня?

— Для этих людей — да.

— А фараон?

Фараона трудно было разглядеть — так плотно его окружали нубийцы.

Тутмос наклонился поближе ко мне.

— Я бы решил, что он станет ревновать. Но она направляет их любовь на него, и люди восхваляют его за то, что делает она.

Лошади резко свернули ко входу в Арену, и крики толпы остались позади. Я ахнула. Никогда еще мне не приходилось видеть ничего более грандиозного. Тутмос протянул мне руку, помогая сойти с колесницы.

— Взгляни-ка наверх.

Я посмотрела на верхнюю часть открытой Арены. Там были со всем тщанием вырезаны изображения Эхнатона и Нефертити, воздевших руки навстречу лучам Атона.

Я ахнула:

— Это ты все это сделал?

— По указаниям Майи. И всего за семь месяцев.

Статуи из песчаника были раскрашены и позолочены. Их соединенные руки образовывали вершину Арены. Зрелище было великолепное. Эта постройка способна была соперничать с фиванскими храмами. Мы вошли внутрь. Среди безлюдных колоннад царила ночная тишина. Наши голоса нарушили ее, а длинная процессия заполнила Арену.

Нефертити внимательно наблюдала за мной.

— Ну, что скажешь?

— Изумительно, — отозвалась я. — Тутмос воистину одарен.

На стенах Арены были нарисованы портреты всех придворных: они мчались на колесницах, наносили удары хеттам… Но я тщетно искала среди них Кийю и царевича Небнефера. Моя сестра уже вычеркнула их из Амарны. Она знала, что назвать мертвых по имени — это означает снова вернуть их к жизни и что однажды, когда боги вернутся в Египет, они не найдут ни следа существования Кийи.

— А давай покажем ей новых лошадей! — нетерпеливо предложила Мери. — Они ассирийские!

Эхнатон двинулся к конюшне, а Нефертити с удовлетворением наблюдала, как я потрясенно разглядывала здешнее изобилие. Я представила себе, сколько писем пришлось написать отцу, чтобы добыть так много разных пород лошадей.

— Вот та пара — из Ассирии, — указала Нефертити. — Эхнатон купил их для Мери и Мекетатон. И кто знает — возможно, вскоре нам понадобится третий конь, для маленького сына. Правда же, это — величайшая Арена во всем Египте?

— В нее, должно быть, пришлось вложить множество труда.

— Тут работало три тысячи нубийцев, — отозвалась Нефертити.

— Мне кажется, тебе стоило бы опасаться их как лазутчиков, — осторожно произнесла я.

— Нубийцы более верны нам, чем половина египтян, — презрительно фыркнул Эхнатон. — Они верны не только мне, но и славе Атона. В Египте есть всего один бог. — Он посмотрел на Нефертити. — Бог, даровавший нам корону Гора.

«Нам». Власть Нефертити над ним стала безграничной.

Она прислонилась к плечу мужа и положила его руку на свой живот.

Роды были легкими, так же как и первые, и вторые, и мне подумалось: при скольких же еще родах мне придется присутствовать, прежде чем я переступлю порог собственного родильного павильона? Я сказала себе, что уеду сразу же после появления ребенка, но, увидев, как сестра прижимает младенца к груди, я не могла не позавидовать ей.

Третья царевна. Три девочки подряд.

Глашатай объявил имя ребенка. Анхесенпаатон, что означало «Живет она для Атона». И, увидев слезы счастья на глазах Эхнатона, я с горечью подумала: почему он заслужил ребенка, а Нахтмин — нет?