НеКлон

– А ещё меньше?

Я показала бумажку с цифрой десять, надеясь, что моё лицо не начинает бледнеть от напряжения.

– Десяти не хватит.

– Других денег нет, – мой голос едва не сорвался на сиплую тональность.

– Давай пятьдесят, – тяжело вздохнув, она вернула сотенную купюру в выемку, затем выдвинула её обратно мне. Я забрала сотку и положила пятидесятку. Она приняла её. Затем положила в выемку три яркие бумажки с цифрой пять и ещё какой-то кругленький и сплюснутый металлический предмет, после чего поверх положила какую-то картонную вырезку и вернула всё это мне. – Отправление автобуса в двенадцать тридцать с первой платформы, – женщина указала рукой куда-то мимо меня. Обернувшись, я увидела подвешенные на столбах цифры от одного до десяти. Видимо, так оригиналы нумеруют парковки. – Прибытие в Стокгольм ровно в полночь.

– Спасибо, – не забыла поблагодарить я, хотя в эти секунды и находилась в состоянии серьёзного стресса.

Отойдя от кассы, я посмотрела на свою ладонь. Три одинаковые бумажки с идеально отпечатанными на них пятёрками – деньги. Но что такое эта глянцевая картонка и что за металлическая штучка с выгравированной на ней двойкой с одной стороны, и странным выпуклым рисунком на другой стороне?

Сначала я думала дождаться автобуса возле первой платформы, на которую указала мне женщина с красными волосами, но усилившийся дождь загнал меня вслед за немногочисленными оригиналами внутрь здания автостанции. Внутри автостанции обнаружилась незамысловатая обстановка: живые цветы в больших горшках, ряды пластиковых стульев, вдоль стен странные аппараты с едой и напитками, которые неизвестно как взять правильным, то есть оригинальным способом. За четыре часа ни один оригинал к этим аппаратам так ни разу и не подошел, и я не смогла понаблюдать за тем, как они пользуются этими изобретениями с пищей, а тем временем в моём животе начинало всё чаще урчать – я не ела со вчерашнего вечера, преодолела большое расстояние пешком, много переживала… И тем не менее до сих пор мне совсем не хотелось есть, но стоило мне увидеть еду в застекленных аппаратах, как мозг сразу же среагировал и желудок заурчал. Отведя взгляд от пищи, я начала гипнотизировать носки своих грязных, но всё ещё сухих и очень удобных кроссовок, и практиковаться в упражнении “боли нет”, заменив боль на жажду. Спустя какое-то время мне определенно точно удалось добиться некоторого успеха в этом упражнении – мне как будто перестало хотеться есть…

Я вышла из здания за полчаса до прибытия автобуса к первой платформе – очень сильно боялась пропустить его. Когда автобус прибыл и открыл свои огромные двери, я не решилась зайти первой – для начала пропустила трёх женщин, после чего, по их примеру, взошла по ступеням вверх. Оригинал, сидящий за рулем этой громадины, неожиданно встретился со мной взглядом и ещё более неожиданно улыбнулся мне. В растерянности я лишь поджала губы в подобии улыбки и поспешила пройти вглубь салона. Для верности я дошагала почти до конца салона и в итоге заняла место напротив закрытой задней двери, таким образом обезопасив себя от соседей справа. Поставив рюкзак-сумку под ноги, я занялась наблюдением.

Помимо меня и трёх женщин, зашедших в автобус первыми, в салон зашли ещё пятеро: компания из трёх мужчин разместилась на передних сиденьях; подросток лет четырнадцати, со странной аппаратурой на ушах, издающей приглушенные звуки, прошествовал до самых задних сидений и разместился на них; впереди, через ряд сидений от меня, остановилась миниатюрная старушка, которая, заняв выбранное ею кресло, как будто совсем исчезла.

Несколько минут в автобус больше никто не заходил, а потом вдруг зашла красивая молодая женщина, может быть немногим старше тридцати лет, с тремя разновозрастными детьми. На внешний вид старшей девочке могло быть около восьми лет, мальчику около шести и ещё одной девочке года четыре. Все светловолосые и какие-то необычные… Оригинальные.

Они подошли впритык к моему месторасположению и начали занимать места в ряду напротив:

– Эльза и Оскар, вы садитесь вместе, а я сяду с Алисией.

– Да, мама, – отозвалась старшая девочка, сразу же занявшая место у окна напротив меня. Мама – какое необычное слово…

– Мама, посмотри, у этой девушки очень красивые волосы, – заговорила младшая девочка, которую женщина продолжала держать на руках. Переведя на неё взгляд, я вдруг поняла, что ребёнок в упор смотрит на меня и при этом указывает своим пальцем в моём направлении. – Правда красивые? Такой длинный и густой хвостик, а в нём пышные косы. Заплетёшь мои кудряшки так же?

Я растерялась. Женщина, вслед за своим ребёнком, обратила на меня внимание. И вдруг заулыбалась:

– И вправду очень красиво, заплету тебе так же, как только приедем в Стуруман к бабушке с дедушкой.

– И глаза у неё красивые, такие большие, как у принцессы…

Я попыталась улыбнуться в ответ то ли женщине, то ли девочке на её руках, но сразу же отвела взгляд в окно, что, возможно, было слишком поспешно.

– А папа в Стурумане будет нас встречать? – девочка наконец перебросила своё внимание на мать.

– Папа приедет туда только завтра.

– И мы будем есть торт?

– И карамель! – откликнулся мальчик.

– И леденцы-ы-ы… – протянула старшая девочка.

Женщина по очереди погладила старших детей по головам, попросила их вести себя тихо, после чего с младшим ребёнком разместилась на соседствующих с местами старших детей креслах. Я же вся вжалась в своё место, при этом неосознанно сжав кулаки и зубы.

Эти оригиналы сказали, что у меня слишком красивые волосы и глаза – это плохо? Это может меня выдавать? Дело в густоте, в длине или в цвете? Для оригиналов такие волосы и глаза ненормальны? Не может быть, чтобы были ненормальны, я ведь клон – фактическая копия оригинала… Что такое “принцессы”? Я сильно отличаюсь? Привлекаю ли своим видом внимание? Мне определённо точно нельзя никому смотреть в глаза – по глазам оригиналы могут понять, что я бездушная, догадаться, кто я есть на самом деле, а значит словить и снова изолировать меня от себе подобных, чтобы потом разобрать на детали для своих организмов…

Я очень сильно напряглась. Настолько, что не заметила, как забыла дышать. Когда же автобус начал закрывать двери, я едва сдержалась, чтобы не спрятать своё лицо в ладонях. Я в запертом пространстве! Одна в окружении множества оригиналов! Но это не шкаф с гвоздями… Всё будет хорошо… Всё будет хорошо… Всё будет хорошо…

Стоило автобусу сдвинуться с места, как моё напряжение начало отходить на второй план. На первый проступил неожиданный восторг: я никогда прежде не передвигалась на такой высоте над землёй, на такой огромной машине, с таким большим окном, которое, наверное, может выдавиться наружу… Я отпрянула от окна, но потом решила, что это глупость, и вернулась к нему с мысленной установкой: “Тебе нечего бояться. Самое страшное позади. Это просто дети оригиналов. Просто взрослые оригиналы. Просто окно, которое точно не выдавится, иначе выдавилось бы уже давно, ещё до твоего появления в этом автобусе. Впереди Стокгольм. Ты увидишь Стокгольм, одиннадцать тысяч сто одиннадцать! Представляешь?! 11112 и 11110 ни за что бы не поверили в такое…”.

От мыслей об ушедших друзьях мне резко стало грустно. Но я сразу же попыталась подбодрить себя замечанием о том, что кресло сбоку от меня никто не занял, а значит мне не придется весь путь до Стокгольма прятать свои бездушные глаза под кепкой.

Вскоре я с головой ушла в поглощение глазами тех картин, которые показывало мне автобусное окно. Благодаря этому интересному занятию, дарящему столь много необыкновенных впечатлений, я почти забыла переживать.

Глава 19

Автобус несколько раз останавливался в разных городах, названия которых красовались на прямоугольных табличках при въезде в них, что я поняла по словам девочки, сидящей напротив – она зачитывала название каждого города и сообщала сидящему рядом с ней мальчику, в какой именно город въезжает наш автобус.

На первой остановке никто в автобус не зашел и никто из него не вышел. На второй вышли мужчины, сидевшие на первых креслах, и зашел один совсем старый оригинал. На третьей остановке вышла женщина с детьми. Девочка на руках у женщины заулыбалась мне и помахала рукой, пока её уносили к выходу. Растерявшись, я едва улыбнулась и взмахнула рукой ей в ответ, но поспешно вернула своевольную руку обратно себе на ноги и, посмотрев на неё, отчего-то расстроилась и начала водить пальцами по грязному лейкопластырю на своих сбитых пальцах. Вскоре на улице послышались радостные возгласы. Выглянув в окно, я увидела, как дети и женщина обнимаются с каким-то очень высоким и широкоплечим мужчиной, на фоне которого все они выглядели очень маленькими и хрупкими. По крикам детей я поняла, что это и есть отец семейства, появление которого на автостанции, видимо, стало для них приятным сюрпризом.

Автобус снова тронулся и оставил эту красивую семью оригиналов позади. Я с облегчением выдохнула: в салоне стало меньше людей и совсем не осталось самых шумных из них – детей.

Виды за окном поражали моё сознание. Конечно, я видела фотографии в мониторе компьютера наставника Баркера и картинки в учебниках по географии, но увидеть подобное собственными глазами было поистине чем-то невероятным: горы, реки, какие-то животные – наверное, коровы, и точно овцы, козы, и даже пара лошадей, – необычные автомобили, странные знаки на железных столбах, поражающие своей архитектурой города, много разноцветных огней, расплывающихся в окне из-за проливающегося снаружи дождя. В салоне было немного прохладно, но кофты мне всё ещё хватало для того, чтобы чувствовать себя комфортно при такой температуре воздуха. После седьмой остановки, на которой в салон зашли пять молодых девушек, один мужчина и один подросток со странными волосами малинового цвета, и ещё более странными железками, торчащими прямо из его губ, я не заметила, как начала дремать и вскоре впала в глубокий сон, что не стало для меня удивительным, ведь я не спала всю прошедшую ночь и при этом преодолела большое расстояние пешком, в дополнение к чему испытала внушительную дозу стресса за достаточно короткий промежуток времени. Моему организму просто необходимо было отдохнуть, так что он взял для себя тайм-аут не посоветовавшись со мной.