Нелюдь
Шрифт:
Вглядевшись в эти штрихи, почти касающиеся верхней границы Пути, я вдруг вспомнила, что за то время, которое я провела рядом с Кромом, он вырезал на посохе не одну, а четыре зарубки!
Одну — после того, как убил брата Димитрия. Вторую — после того, как разделался с четверкой громил, пытавшихся стащить меня с коня на въезде в Меллор. Третью — после встречи с шайкой на выезде из него же. И четвертую — после того, как я чуть не сгорела на постоялом дворе у Сосновки…
Не знаю, как на постоялом дворе, а среди грабителей, отправленных Кромом в Небытие, орденцев не было точно!
«Значит,
Глава 28. Кром Меченый
Четвертый день третьей десятины третьего лиственя.
…Плечо начало ныть чуть ли не после первого же движения. Да, не особенно сильно, но круговые удары и блоки, требующие поднимать руки выше уровня лица, получались из рук вон плохо. Пришлось отложить посох в сторону и заняться разогревом мышц.
Я десяток раз повращал головой посолонь и противосолонь, покрутил плечами вперед и назад, несколько раз наклонился, потом опустился на колени, чтобы отжаться от пола, и вспомнил любимую присказку Кручи: «Если что-то делаешь — делай хорошо. Или не трать время на ерунду…»
Подумал, усмехнулся и снова встал: Голова был прав. А хорошую разминку надо было начинать с пальцев ног.
Скинул сапоги, поставил ноги на ширину плеч и принялся по очереди вкручивать стопы в пол.
Привычная, выполненная не одну сотню раз последовательность движений быстро настроила меня на нужный лад, и к моменту, когда я добрался до плеч, сознание балансировало на грани того самого состояния, которое Роланд называл Ощущением Пустоты: я чувствовал не только свое тело, но и все окружающее пространство.
Разогрел плечи, потом шею, несколько мгновений стоял неподвижно, потом полуприкрыл глаза и неторопливо перетек в стойку лучника, начиная танец Ветра.
Короткое, почти незаметное движение левой руки, в реальном бою сместившее бы летящий в лицо кулак на ладонь в сторону, не вызвало и тени неприятных ощущений. Удар правым кулаком в горло воображаемого противника и последующая подсечка — тоже!
«Здорово…» — отрешенно отметил я и… заставил себя сохранять тот же неспешный ритм: разогретое тело требовало движения. Причем быстрого и в полную силу…
… Захват за срамное место, рывок на себя с одновременным ударом пальцами другой руки в глаза получился ничуть не хуже, чем до ранения. И уход от удара противника, атакующего со спины — тоже. Поэтому последнее дуновение — заход за спину и удар, перебивающий ему позвоночник — я чуть было не выполнил в полную силу.
Увы, выдох, заменивший привычный полу-рев, полу-крик, тоже получился громковат: ее милость, мирно спавшая все время, пока я разминался, испуганно вылетела из-под одеяла и в мгновение ока вжалась спиной в изголовье кровати.
Рыжее облако волос, широко раскрытые глаза, закушенная губа и прижатые к груди руки выглядели настолько забавно, что я прервал первое дуновение танца Воды и опустил сжатые кулаки.
— А-а-а, тренируешься? — оглядев меня с ног до головы, облегченно выдохнула она и виновато улыбнулась: — А мне тут приснилось, что к нам ворвались оранжевые…
Я неопределенно повел рукой, показывая,
что кроме нас в комнате никого нет, и… изо всех сил сжал зубы, чтобы не застонать: леди Мэйнария сонно зевнула и, смутившись, совершенно по-Ларкиному спрятала лицо в ладонях!Перед моим внутренним взором появилась картинка из далекого прошлого:
— Почему ты прячешь лицо, когда зеваешь? — запрыгнув на постель сестры и пытаясь заставить ее опустить руки, обиженно спрашиваю я.
Ларка растопыривает пальцы, хитро смотрит на меня и притворно вздыхает:
— В эти моменты я бываю некрасивой…
— Ты красивая! Всегда-всегда… — восклицаю я, тут же оказываюсь в ее объятиях, зарываюсь носом в ее огненно-рыжую гриву и чихаю:
— Только, знаешь, волосы у тебя уж-ж-жасно щекотные…
Пальцы баронессы, прижатые к лицу, растопырились. Но вместо нежности и любви во взгляде появился… страх:
— Что-то не так? Н-на тебе лица нет!!!
— И не было никогда… — потерев шрам на щеке, угрюмо буркнул я, повернулся к ней спиной и вцепился в лежащую на столе нижнюю рубашку.
За спиной скрипнула кровать, потом по полу прошлепали босые ноги, и… спину обожгло прикосновение! Я вздрогнул, как от удара: оно было… ласковым! А руки баронессы — теплыми и нежными, как у Ларки!!!
— Кро-о-ом? Прости, я сказала глупость… — виновато выдохнула она мне в спину. — Кстати, мой папа говорил, что шрамы воина — это украшение. И свидетельство его доблести. А ты — воин. Настоящий…
Я сглотнул подступивший к горлу комок, закрыл глаза и… глухо пробормотал:
— Этих украшений у меня много.
— Вот и замечательно! Я буду гордиться, а остальные — пусть завидуют…
… Рука леди Мэйнарии касалась моей спины буквально несколько мгновений. А потом отдернулась.
«Ну вот, сообразила, что касается черного. Или Бездушного…» — подумал я и удивился: эта мысль почему-то дышала горечью!
Но разобраться с причиной этого ощущения мне не дали: за спиной раздалось смущенное сопение:
— Ой, на кого я похожа…
А потом — мольба:
— Только не поворачивайся пока, ладно?!
… С постоялого двора мы вышли часа через полтора. Первые минуты две ее милость, умытая, причесанная и пахнущая мыльным корнем, держалась рядом и с интересом смотрела по сторонам.
Увы, буквально через пару минут этот интерес куда-то пропал, а на смену ему пришло глухое раздражение: чуть ли не каждый встречный, увидев ее рядом со мной, таращил взгляд и осенял себя животворящим кругом; каждый второй шептал вслед что-нибудь грязное или выписывал в воздухе отвращающий знак, а каждый третий — проклинал.
Как ни странно, больше всего неистовствовали женщины: именно с их уст срывались самые гнусные «догадки» и оскорбления, именно они желали ей смерти без Посмертия, «Беседы с Господом» и бесплодия.
Леди Мэйнария довольно долго делала вид, что не видит их ненавидящих взглядов и не слышит того, что ей желают. Но когда какая-то патлатая тварь, выглянувшая из-за покосившегося плетня, обозвала ее «грязной подстилкой Двуликого» и «лепестком увядшей розы», баронесса нежно взяла меня за руку, заставила остановиться и капризно поинтересовалась: