Нелюдь
Шрифт:
— Милый, помнишь, ты обещал мне пару душ? Я хочу вот эту и… вот ту…
Тоненький пальчик с розовым ноготком показал за забор и куда-то назад.
Патлатую сдуло. А вместе с ней куда-то рассосалась и собиравшаяся за нами толпа…
— Твари… — ослепительно улыбнувшись, еле слышно прошептала леди Мэйнария. Потом гордо вскинула подбородок и потянула меня вперед: — Пусть теперь потрясутся…
Я мысленно хмыкнул: девушка, еще недавно боявшаяся меня до обморока, догадалась воспользоваться дурной славой Бездушных!
…Следующие несколько минут мы наслаждались относительной
— Оставьте дела ваши, о, жители благословенного Увераша, и взгляните на создание, отринувшее все человеческое! Этот хнычущий обрубок некогда был человеком! Таким, как вы и я. Но пошел на поводу у своих низменных желаний и почувствовал себя выше закона. Однако воздаяние за совершенные преступления не минуло сластолюбца — он попал в руки королевской стражи и в полной мере получил заслуженное наказание…
Я удивленно приподнял бровь: обычно, рассказывая о преступлениях тех, кого везли на «насесте», глашатаи вовсю цитировали Изумрудную Скрижаль, через слово поминали Вседержителя и пророка Аллаяра и пугали обывателей происками Двуликого. А этот глашатай не сказал о них ни слова!
— …целых полторы десятины эта похотливая тварь и днем, и ночью терзала несчастную девчушку и упивалась ее страданиями! И оставила ее в покое только тогда, когда та не вынесла его издевательств и испустила дух…
«Бред какой-то…» — подумал я.
В это время из-за угла двухэтажной лавки показались понурые алатские тяжеловозы, медленно переставляющие ноги, облучок с возницей, по традиции облаченным в кроваво-красный плащ с капюшоном, и сама телега с высоченной клеткой, в которой за цепи, опоясывающие торс, был подвешен брат во Свете!
— Спаси и сохрани… — ошарашенно прошептала леди Мэйнария. Видимо, увидев обожженные культи рук и ног, торчащие из рваной синей сутаны…
— …совершенные им преступления переполнили меру терпения его величества Неддара Латирдана, и он высочайше повелел дать брату Гуммию в полной мере испытать боль, равноценную той, которую ощутила его жертва…
— Этому мало и Декады Воздаяния… — мстительно прошипела выглянувшая из-за приоткрытой калитки старуха. — Будь моя воля…
Что бы она сделала, имей право распоряжаться жизнью приговоренного, мы не услышали, так как, увидев нас, она прервалась на полуслове, ойкнула и исчезла…
… Насест давно скрылся за спиной, а баронесса никак не могла отойти от полученных впечатлений — то и дело поворачивалась назад, пытаясь углядеть край процессии, следовавшей за телегой.
Я тоже оглядывался. Хоть и по другой причине: мне не нравились взгляды, которыми нас проводили стражники, сопровождавшие телегу: в них был какой-то нездоровый интерес. И что-то вроде обещания…
— Брат во Свете не мог ссильничать ребенка! — внезапно воскликнула леди Мэйнария. — Не мог, ведь насилие — смертный грех!!!
Я вспомнил Атерн, мордастое создание, оравшее «Это Бездушный! Убейте его, убейте!» и криво усмехнулся: убийство тоже было смертным грехом. Однако тот монах его не чурался…
— Ты не понимаешь! — увидев мою усмешку, возмущенно воскликнула баронесса. — То, во что ты веришь с самого
детства, врастает в плоть и кровь! Значит, это — какая-то ошибка!!!— Особое судопроизводство никто не отменял… — буркнул я. — Без неопровержимых доказательств его бы не казнили…
«И с доказательствами — тоже! — вдруг сообразил я. — Чтобы не бросать тень на Бога-Отца, его бы тихонько удавили. А чтобы успокоить народ, на Лобное место выволокли бы кого-нибудь другого. Взявшего на себя его вину во время тесного общения с палачами…»
Мысль была здравой, поэтому я, невидящим взглядом уставившись на конское яблоко, валяющееся посередине колеи, почесал затылок: получалось, что приговор этому монаху был следствием изменения отношения короля к Ордену Вседержителя!
— Ну да… Наверное… — подумав о том, что я сказал, расстроенно вздохнула баронесса и замолчала…
… На перекрестке Житной и Кривой мы наткнулись на патруль — на коренастого черноволосого десятника, с легкостью поигрывающего тяжеленным фальшионом, и пять стражников с алебардами.
— Стоя-а-ать!!! — увидев рядом со мной девушку, рыкнул десятник и поудобнее перехватил рукоять меча. — Ку-у-уда девку волочешь, Нелюдь?
Сначала я хотел промолчать, но потом вспомнил про новые веяния в отношении к орденам и ответил:
— В какую-нибудь лавку. Одевать…
Видимо, десятнику еще не приходилось видеть разговаривающих слуг Бога-Отступника, так как он растерянно захлопал глазами и неуверенно оглянулся на своих подчиненных.
Стражники таких тоже не встречали, поэтому несколько долгих-предолгих мгновений пытались понять, как надо расценивать мое поведение.
Первым отошел белобрысый мальчишка, по моим ощущениям, только-только получивший свою нашивку:
— Да она, вродь, уже одета…
— Одежка поистрепалась. Вот я и попросила брата сводить меня в какую-нибудь лавку… — двумя руками вцепившись в мой локоть и глядя в землю, робко сказала леди Мэйнария.
— Ха-а-ароший у тебя братец… — обалдело промямлил парнишка и сдвинул шлем на затылок.
— Ну, мы можем идти? — дождавшись, пока придет в себя и десятник, поинтересовался я. Стараясь не думать о том, что именно сказала баронесса.
Тот кивнул, потом зачем-то нахмурил брови и повернулся к своим подчиненным:
— Ну, че встали? Па-а-адабрали челюсти и вперед!
Те захлопнули раззявленные рты и, не сводя с нас изумленных взглядов, двинулись в направлении рынка. А мы, соответственно, к Белому ряду.
А когда их шаги затихли в отдалении, ее милость обогнала меня на шаг и виновато заглянула в глаза:
— Ты прости, что я назвала тебя братом, ладно? Просто в этих тряпках я похожа на кого угодно, только не на дворянку. А проблемы со стражей нам сейчас ни к чему…
Глава 29. Баронесса Мэйнария д'Атерн
Восьмой день третьей десятины третьего лиственя.
— Купец А-а-арсен… Та-а-ак… Па-а-а прозвищу? — писарь оторвал взгляд от листа пергамента и уставился на стоящего перед ним мужчину: — Ну, как тя кличут-то?