Немцы
Шрифт:
– Давай, Петя, потихоньку подойдем, посмотрим, как они там…
Лошадку привязали у дороги, а сами по кустам незаметно подошли к косившим. Раздвинув ветки, Татьяна Герасимовна оглядела широкую поляну. Немцы шли друг за другом. Третьей косила Тамара. Даже издали она казалась осунувшейся и похудевшей. «Заработалась девка», – подумала Татьяна Герасимовна и потянула Лаптева за рукав.
– Здорово, девоньки! – звонко крикнула она, выходя из-за кустов.
Тамара вздрогнула, остановилась, а потом радостно побежала к ним навстречу.
Немки, увидев Лаптева,
– Перекур! – объявил Влас Петрович, выходя из-за свежесметанной копны. – Садись, матрены!
– Ну, как живете-то? – Татьяна Герасимовна испытующе посмотрела на Тамару и Власа Петровича.
– Хорошо, – сдержанно отвечала Тамара. – Погода выручает. День косим, другой гребем.
– Много ли травы сбито, считаешь?
– Гектаров тридцать, думаю. Сметано десять тонн.
– На премию метишь? Тебя еще никто не обскакал. На других участках сведения похуже.
– Здесь трава хороша и покосы чистые, – уклончиво сказала Тамара.
Татьяна Герасимовна оставила Лаптева с косарями, а Тамару повела по поляне между рядов скошенной травы.
– Ты пошто, сударыня, сама косишь? – строго спросила она.
– А что? – Тамара удивленно вскинула глаза.
– Придется мне сюда другого прораба посылать, раз ты в косари записалась. Мне, матушка, начальники нужны, а рабочих у меня сейчас хватает.
– Что ж, так сидеть? – смутилась Тамара. – Я ведь немного…
– То-то, немного! Один нос у тебя остался, черная, худущая! – Татьяна Герасимовна положила руки Тамаре на плечи. – Ты скучаешь здесь, что ли, Томка?
– Да нет… А как вы там? Как в лесу?
– В лесу-то? Там хорошо… – она будто задумалась о чем-то своем, а потом вдруг решилась: – А еще тебе скажу, Тома: откоситесь, айда ко мне на свадьбу!
– Ой! – радостно взвизгнула Тамара и повисла у нее не шее.
– Опередила я тебя, девка! На твоей бы свадьбе гулять-то надо.
– Нет, – как-то печально ответила Тамара. – Я и не думаю…
Воротились домой уже к вечеру. Татьяна Герасимовна долго стояла на крыльце, боясь зайти в избу: щеки и губы горели, всю лихорадило, в жар бросало. Стыдно было матери-старухи и сына. Маленькая Нюрочка еще ничего не смыслила. «Что же это я натворила! – тревожно думала она, вспоминая все произошедшее в этот день. – А если не женится? Как девчонку обвел, ума решилась!» Дома она застала одну Нюрочку, игравшую с лоскутками. В избе было не прибрано, печь холодная, и обеда не приготовлено, видно, мать с Аркашей ушли к себе на покос. Наскоро прибравшись, Татьяна Герасимовна затопила печь и стала готовить ужин. Пока варилась похлебка, она вытащила ручную швейную машинку и раскрыла сундучок.
– Мамка, ты мне платьице шьешь? – подойдя к ней, спросила Нюрочка.
– Нет, дочка, это себе… – дрогнувшим голосом ответила Татьяна Герасимовна.
Она достала несколько метров розового ситца, накроила наволочек, потом скроила себе нижнюю сорочку. Вместе с бельевым попались синие мужские рубахи. Она поглядела на них и долго потом не могла вдеть нитку в машинную иголку.
Мать с Аркашкой
возвратились поздно, голодные, усталые. Нюрочка уже спала.– Здорово живете, она здесь портняжничает! Нашла время! Что ж ты пособлять нам не пришла? Насилу ведь догребли, – обрушилась мать на Татьяну Герасимовну.
– Видишь, дело делаю…
– Это дело не уйдет, сено собрать надо. Замаяла парнишку, и сама я чуть живая. Пошто ситец-то переводишь?
– Наволок-то совсем нет, и рубахи прохудились.
– Не к свадьбе тебе!
– То-то, что к свадьбе… – еще ниже опустив голову, прошептала Татьяна Герасимовна. – Голяком, что ль, идти?
– Кто берет-то тебя? – опешила мать, а Аркашка даже рот разинул.
– Все он… Петр Матвеевич.
– Таня, Таня, милка ты моя! – заплакала мать и закрестилась. – Дай тебе Бог! А я-то дура без ума сделалась. Да взаправду ли?
– Завтра запишемся.
Мать еще пуще запричитала, что в доме ничего нет: ни картошки, ни муки, нечем свадьбу справить, не прибрано, не мыто. Татьяна Герасимовна только рукой махнула.
– Обойдется пока без свадьбы! Сейчас не до гулянок.
Мальчик по-прежнему стоял молча. Он, не мигая, глядел на мать большими карими глазами.
– А он меня бить не будет? – спросил он наконец тихо.
– Что ты, Аркаша?! – воскликнула Татьяна Герасимовна и вдруг заплакала навзрыд, обхватив сына за голову.
Тот отстранился и забился в угол.
– Мама, – прошептала Татьяна Герасимовна, – может, это я ни к чему затеяла? Аркашки-то мне совестно!
– Дура! – с сердцем сказала мать. – Да ты креститься должна обеими руками. Все бабы нонче обездолены, сколь их без мужа маются! А тебя берут, да не кто-нибудь, а лейтенант, большой начальник! Хватит уж по лесам-то рыскать, как волчице. Только и счастья знаешь, что дрова считаешь.
Старуха, забыв про усталость, принялась за уборку и шитье. Аркашка поел молча и забрался на печь.
Татьяна Герасимовна, заплаканная, легла рядом со своей Нюрочкой. Та во сне обняла ее ручонкой и что-то пробормотала. Татьяна со слезами начала целовать дочь куда попало: в коротко стриженную голову, в горячую от сна щеку, маленькие загорелые руки.
– Последнюю ночку мы вместе с тобой спим, милая моя Нюрочка! Не сердись ты на меня, моя родимая!
Утром Татьяна уехала в лесосеку, а мать побежала по соседям за закваской и солодом. К вечеру все поспело: и пельмени, и шаньги, и холодное. Достала и вина. Соседки оповещали друг друга, что Татьяна Путятина идет за лейтенанта. У калитки с полдня толпились бабы, несмотря на то что был самый разгар страды.
Лаптеву довольно долго пришлось прождать Татьяну у исполкома. Только к пяти часам вечера прикатила она из леса, усталая и вся в пыли.
– И на невесту-то не похожа, – сказала она и покраснела.
– Я уж решил, что ты совсем не приедешь.
– Или я тебя когда обманывала? – Татьяна привязала лошадь у коновязи и протянула Лаптеву руку. – Ну, пойдем, жених!
Они расписались и торжественно уселись в тарантас.
– Домой? – спросил Лаптев.