Невидимые

– Отчего я здесь?
– задала Матрена обыденный при ее обстоятельствах вопрос.

Ответ, разумеется, был и без того совершенно ясен. Куда уж понятнее? Схватили при попытке продажи краденой вещи из дома убитого.

– Сама, поди, знаешь.

– Не знаю.

– Так я тоже не знаю.

Вот и весь разговор, а после прачку снова вернули в хлев.

И как только умудрилась так опростоволоситься? Лет немало, а дура дурой. Эх. Верно говорят: не умеешь - не делай. А если думаешь, что умеешь, то все равно лучше не суйся - можешь и ошибиться да клыки пообломать.

– Когда со мной говорить-то станут?
– обратилась она к безучастным соседям, занятым каждый своей бедой.

– Любят они это дело - потомить подольше, - дородная крестьянка, по виду - стольких же лет, что и Матрена, лузгала на пол припасенные семечки.
– Все, почитай, ждать упарились.

– Но мне-то нужно им сказать. Я ж старика не убивала.

– Все тут ни в чем неповинны, милая, - ухмыльнулась баба. Вместо передних зубов у нее торчали пеньки.

– Так я ведь и сама пострадала. Девку у меня украли, - Матрена села, прижавшись ноющей от долгого неудобного положения спиной к стене.

– Ха-ха, - раздельно просмеялась соседка.
– Небось, сама себя и покрала. Ничо, нагуляется и вернется.

Матрена не обратила на обидные слова внимания - думала. Сейчас нужно собраться, как никогда. А не скорбеть да рыдать, как некоторые другие поблизости.

– Да как бы я его порешила, если все утро дома была? В тот день и вовсе задержалась... И сама же за городовыми пошла, - принялась размышлять вслух.
– Девка вот могла бы подтвердить, взрослая она, в лета вступила. Да только как раз ее невидимые и забрали.

– Неужто сами невидимые?
– недоверчиво присвистнул одноглазый, что стоял прямо над головой.

Прачка отмахнулась.

– И младшие тоже дома сидели, но от них толку чуть. Как-то они там без меня? Одно хорошо: вовремя Ульку прогнали. Так... На улке нашей меня мало кто заметил - все уже разбрелись. Да и даром, что соседи - и видели бы, да не сказали. Проку с них никакого. Вот если бы Ульке передать, будто бы она раньше вернулась и со мной в тот день оставалась. Хотя тут тоже можно пропасть: а что, если хозяев ее прежних найдут?

На полу, собрав под собой ноги, сидел кудрявый юноша лет восемнадцати, похожий на матрениного среднего, и смотрел куда-то в точку перед собой. Оказалось, внимательно слушал.

– Да, мать. Попала ты в переплет.

– Что украла, то украла. Тут нечего отпираться, грешна, - отвечала Матрена.
– За то и с полгода в исправительном доме посидеть согласна. Но у старика и до меня много чего взяли, а ему все равно уж разницы нет.

– Кто? Невидимые?
– снова с сомнением спросили сверху.

– Они самые! Даже полиция так сказала. Они и придушили хозяина, не я.

– Все тут невинные, - затянула старую песню крестьянка.

– Уж не фартовая ты, мать, - посочувствовал кудрявый.
– Ты либо не ты, а все на тебя повесят. Так им проще. И ждет тебя не исправительный дом, а каторга бессрочная...

Матрена вздрогнула. Таких мыслей она и допускать не хотела.

– Эх, как бы доче-то моей передать, где я... С кем бы весточку послать, что меня, невинную, оболгать пытаются и сгноить ни за что, ни про что, - сказала прачка, а затем замолчала.

Вспомнила.

***

Алекс не сразу сообразил, что его разбудило. Какой-то звук.

Он поднялся на постели, которую прежде делил с Маруськой - сейчас ее место занимала Драгунская - потряс головой и прислушался.

Снова. Скрежетание, словно кто скребется в стекло. Точно: бросают комья сухой земли.

Алекс встал, открыл окно, высунулся. Неосмотрительно, но с нынешним идиотским занятием совсем потерял хватку.

На улице стоял сопляк из театра. Обычно он бегал по поручениям.

– Лексей Иваныч! Вас какой-то бродяга ищет! Господин Щукин велел передать, чтобы срочно пришли.

– Чего-чего?

Как будто в порядке вещей: ходить на встречи с бродягами. Что за дерьмовая шутка?

– Это по поводу госпожи Елены...

Вспомнился вчерашний день и слова Надьки. Видно, старый приятель прислал кого-то из своего отребья. Все же надумал передать, что потаскуха теперь живет с ним? Ну если так, то что ж. Пусть заплатит, что на нее потрачено, и пользуется всласть.

Но хотелось бы, конечно, просто порешить обоих.

– Скажи - скоро буду.

Алекс принялся одеваться. Драгунская приоткрыла глаза, улыбнулась:

– Уходишь?

– Ты тоже уходишь.

Похоже, не приняла всерьез.

– Вставай! Живо!

Поднялась, однако все равно пришлось торопить: уж больно медленно собиралась. Алекс же в кои-то веки и впрямь спешил в театр.

В зале сидел, с тревогой озираясь по сторонам, костистый рабочий. Рвань - вся одежда истрепана.

Над ним нависал Щукин. Увидев Алекса, просиял, указал пальцем:

– Это он! Вести от госпожи Елены принес.

– Все не так было, - стал препираться гость. Бас не вязался с сухим телом.
– Я только сказал, что видел вашу даму...

– Что там у тебя?
– вмешался Алекс.

Выяснение деталей нисколько не заботило.

– А вы еще кто?
– дерзко спросил рабочий.

Закатав до локтя широкий рукав, Алекс ударил гостя прямо в свежую ссадину на переносице. Потекла кровь. Зажав нос ладонью, он смотрел с удивлением, но без особого страха.

Легкий и прежде умел подбирать людей.

– А теперь говори, что хотел.

– Я ничего...

– Он сказал, что видел госпожу Елену в тот день, когда...
– начал Щукин.

– Заткнись.

– Не знаю, чего вам от меня надо. Пойду, пожалуй, - рабочий привстал.

Положив руки ему на плечи, Алекс вернул гостя в кресло.

– Что передал твой хозяин?

– Да нету у меня хозяина! Без работы я. Уж второй месяц.

Вспоминая слова посыльного, Алекс занял место рядом с рабочим. Может ли быть, что он сам не так понял?