Никон

Никон свое покровительство послам обещал, тем более что сам гетман Хмельницкий в запросах на земли не постеснялся. Наряду с местечками и слободами Медведовкой, Борками, Жаботином, Каменкой, Новосельцами он хлопотал о большом городе Гадяче со всеми угодьями.

После торжественного приема украинские гости были приглашены к столу. Никон в трапезную явился в иных одеждах, поражая гостей драгоценными каменьями запоны, панагии, креста, перстней.

Провожал Никон послов уже в третьей перемене. За столом был в изумрудах и рубинах, на провожании — в сапфирах и бриллиантах.

Покидали послы Патриарший двор, точно зная, кто в Москве ныне и заглавного важнее.

22

15 марта царь устроил смотр рейтарскому войску на Девичьем поле. В царскую свиту были приглашены послы Войска Запорожского Богданович и Тетеря. Прибыл на учения со своею свитой из митрополитов, архиепископов, архимандритов и игуменов — патриарх.

— Гляди! Никон! — подтолкнул Савву его новый товарищ по рейтарскому строю мордвин Сенька. — Мой отец с ним из Вельдеманова в Макарьевский Желтоводский монастырь пешком хаживал.

Савва все еще никак не мог очнуться от своей беды, не мог взять в толк, была ли сном вся прежняя жизнь или теперешняя снится.

В руках у него — длинная шпага, за поясом — два пистолета, у седла — ружье. На голове железная шапка, грудь закрывает зерцало — рейтар. Он — Савва-колодезник — рейтар!

Чудно-то чудно, да только вся тысяча здесь — такие же горемыки. Взять Сеньку-мордвина. На ярмарке выпил лишнего, погулял, пошумел — проснулся в тюрьме. Его и посадили-то всего на три дня, а тут и заявись патриарший человек князь Дмитрий Мышецкий. Всех сидельцев — в кандалы, в Москву, а в Москве — в солдаты. Это и был Никонов щедрый дар царю. Нет, не со своих земель набрал патриарх тысячу воинов. Своих крестьян Никон для себя берег.

— Савва! — зашептал Сенька. — А что, если я Никону-то в ноги кинусь?! Ведь меня от семерых отняли. Семерым деткам я был кормилец. Отпустит небось! Свой же он нам человек, мордвин. С Суры мы ведь все!

— Где наша не пропадала, — согласился Савва. — Нас в рейтары беззаконно забрали.

Ученье уже заканчивалось, когда Сенька-мордвин увидел, что вокруг Никона народа поменьше стало, послы от него отошли, бояр тоже рядом нет. Подъехал, спешился, упал перед патриархом на колени. Залепетал по-мордовски и по-русски. И Никон благословил его.

Савва видел: благословил — руку дал поцеловать. Но тотчас Сеньку окружили патриаршие боярские дети и увели.

В тот же день, ввечеру, Сеньку привезли в рейтарскую слободу на санях под тулупом. Поднял Савва тулуп, а там живое кровоточащее мясо. Сколько Сенька батогов отведал, сказать было некому. Сам он в память не приходил.

— Так-то вот с челобитьями в ножки кидаться, — сказал рейтарам поп, за которым сходили, чтоб грехи бедному Сеньке отпустил.

Сенька поскулил-поскулил да и затих, не откликнувшись ни на имя, ни на молитву.

В ту ночь Никон глаз не сомкнул. Мордвин-рейтар из головы прочь не шел. Малый человек — ни жизнь его, ни смерть не могла хоть сколько-то пересечься с судьбою патриарха, повлиять на ее державный ток. Дуновение ветра было более значимо, чем жизнь и смерть несчастного мордвина. О смерти его Никон знал, среди ночи посылал узнавать.

Мордовия вспоминалась.

Двенадцать вельдемановских источников, яблоневые сады, отцовская изба. Так вдруг и шибануло в нос сгнившим от коровьей мочи сеном. Ничего особенно неприятного в этом запахе не было, но Никон не поленился встать с лебяжьего пуховика — помазал виски и под носом благоуханным маслом, привезенным кем-то из восточных церковных владык.

Однако ж запах масла не перебил того давнего, шибающего на всю келию из памяти.

Никон сел на лавку, прислонясь головой к холодному окну.

И вдруг вспомнил песню. Старую, мордовскую.

Ой, село, село, село звонкое, Наш Большой Толпай, село славное! Ой, Большой Толпай, село славное, У подножья гор ты раскинулось. У подножья гор ты раскинулось, Вдоль по бережку быстрой реченьки. Ой, по бережку быстрой реченьки, А на бережке том — урочище, А в урочище том — прогалина. Ой, в урочище том — прогалина, На прогалине — часты яблони…

А дальше про березоньку, про кукушечку, что седых на постель зовет, а молодых мужчин будит засветло в поле работать…

Куковать начнет в пору завтрака — Будит всех девчат, всех молоденьких Умывать лицо, чесать волосы. Умывать лицо, чесать волосы, В лапотки обуть ножки тонкие. В лапотки обуть ножки тонкие, По селу пройтись по родимому. По селу пройтись по родимому, Петь красивые песни звонкие!

— За что же я убил-то его? — спросил себя Никон.

Чуть не до обморока захотелось вдруг говорить с мордвою на родном языке.

Вышел из келии, разбудил келейника Тараха.

— Чтоб утром же послали на реку Суру и привезли ко мне любого попа-мордвина!

Тарах записал приказание, и Никон стоял перед ним, пока тот записывал все до последнего слова.

— Господи, не отступись от меня! — взмолился он, повалясь в постель.

Наутро по дороге в Успенский собор — о чудо! — услышал мордовскую речь.

Купец с крестьянином на него же и глазеют.

— Подойди! — сказал крестьянину.

Тот, оглядываясь с испугом на купца, подошел.

— С Суры?

— С Суры.

— Откуда же?

— Из Курмыша.

— Знаю Курмыш. Красивые там места.

— Пригожие.

— Хозяйство в достатке?

— Какое в достатке! Не только землю — себя вон хозяину запродал на год.

— Сколько же ты ему должен?

— Полсотни ефимков.

Никон повернулся к келейнику.

— Поди с ним и выдай ему… — Замешкался, вспомнил — вчерашнего челобитчика пожаловал тремя сотнями батогов. — Три сотни выдай, ефимками.

23

23 апреля 1654 года небо Москвы рокотало от гула всех ныне пребывающих во граде колоколов, всех великих и величайших, всех обыденных, малых и малых до умиления, всех серебряных и медных, накопленных в стольном самим временем.

То был особый звон. Гул колоколов-великанов объявлял о торжестве с небывалой медлительностью. Колокола совсем по-человечески задерживали свое дыхание, и умеющий слышать слышал в тех гласах и в том молчании скорбь, ее тотчас захлестывала серебряная радость трезвонов, но и радость эта была какая-то незнакомая, будто со вскриками.