Норматив

Объявление

Кинокамеру куплю цифровую, Фирма, оптика и зум — всё равно, Можно старую, б/у, да любую, Для меня всего важнее одно: Чтоб была она легка и мобильна, Чтоб нагрузки на сустав никакой, Потому что режиссёр порнофильма В основном снимает левой рукой.

О литературных турнирах

«Внимание, поэты, прозаики и прочие беллетристы! Начинаем турнир „Ой, судьбою покоцаны двери“ Главный приз будет щедрым — где-то долларов триста, Плюс полторы публикации в „Ашхабадском курьере“. Для обсуждения номинантов открыта уютная геста! В жюри восседают невероятно известные члены!» (Далее сто пятьдесят страниц рекламного текста О том, кто эти люди, и почему имена их нетленны). Да кто же вы, очкарики, ведущие подобные конкурсы? Кто ВАШИ признал заслуги, кроме соседей по даче? И с какой стати ВАШИ псевдофилософские опусы Зовутся литературой, а не как-нибудь совсем иначе? Не надо прикрываться Пушкиным с придыханием влажным, Со стонами счастья о Лермонтове — тоже не нужно! Они-то писали изящно, легко и всегда о важном, А вы изрыгаете какую-то личную чушь натужно. Хочется примоститься к великой плеяде успехов? Нет? А я уверен, что в этом причина и основа, Хотя бы потому, что, скажем, Антон Павлович Чехов Не проводил фестивалей имени Льва Толстого. Не проводил, потому что прекрасно знал свою цену, И не желал репутацию портить себе и Толстому, И не проталкивал бездарей на однодневную сцену, И «классика» титул не присваивал графоману простому. Вы можете сказать: «Ну а ты-то чего разорался впустую? Твой-то бред уж тем паче читать невозможно!» Вы правы, конечно. Но я-то как раз и не претендую. Мне и участником быть — стыдно, а судьёй — так и вовсе тошно.

Отчего поэту жить тяжело

Отчего поэту жить тяжело? А поэту тяжело оттого, Что, чего б ему на ум ни взбрело — Всё написано уже до него. В муках создан древнерусский сюжет — Вот уж критики от злости сгорят! Отправляет. Получает ответ: «Извините, не пойдёт. Плагиат. Стих неплох, но глуповат и бескрыл, И со временем, увы, не в ладу: Эту тему ещё Нестор раскрыл В однатысячастотретьем году». Но сдаваться наш поэт не привык, И опять его выводит перо Про природу, про рассвет, про родник, Про сочувствие, про мир и добро. Отсылает. Отвечают: «Ну что ж… Тут стилистика — классический Фет. И к тому же — не поймёт молодёжь. И к тому же — проблематики нет». «Проблематики хотите? Ну-ну!» — Распаляется несчастный пиит, Две поэмы выдаёт про войну, И одну — про резистентный рахит. Отвечают: «Оплошали и тут… Слог, конечно, интересный, живой, Но напомнил чем-то пушкинский труд Про полтавский замечательный бой». А поэт, похоже — крепкий орех, Ты на психику его не дави! Сочиняет, предвкушая успех, О святой и бесконечной любви. Но и с этим от ворот-поворот: «Узко смотрите, товарищ, на мир! Вам любовью не растрогать народ — Здесь прошёл уже великий Шекспир!» Проклинает, седовласый как лунь, Рифмоплёт свои унылые дни: Всё пропахано, куда ты ни плюнь, Всё изъезжено, куда ты ни ткни… Всё охвачено настолько давно, Что хоть вешайся на первом столбе, И поэту остаётся одно: Сочинять об уникальном себе.

О футболе

Я спорту никогда не бил поклонов — Работал как-то больше головой… Футбол, конечно — культ для миллионов, Но безразличен мне как таковой. Шестнадцать пережив чемпионатов, (Из них примерно восемь — мировых) Я так и не примкнул к толпе фанатов, Хоть и играл в командах дворовых. Не слишком разбиравшийся в вопросе В те детские, безоблачные дни Не знал я, почему штрафуют Росси, И отчего в запасе — Платини. Меня всегда вводил в недоуменье Болельщиков стотысячный табун Орущий в заспиртованном волненьи Сплошные непристойности с трибун. Я видел как у стен универсама Невинного лупили мужика: Одни — за поражение «Динамо», Другие — в честь победы ЦСКА… А время шло, менялись гимны, лица, От криков «Гол!» потрескались дома, Всеобщий бог — турнирая таблица В итоге пол-Земли свела с ума. Я верен своему нейтралитету, Весь этот вздор в расчёт и не беру: У них читать стихи желанья нету, А у меня — смотреть на их игру.

О часовых поясах

Пускай периферия веселится — Мы отдыхаем тихо от трудов, Спокойно спит российская столица — Один из лучших в мире городов. На рынке поглощений и слияний, Измучены межклассовой борьбой, Столичные уснули россияне В обнимку с нефтегазовой трубой. Всё хорошо в колхозе нашем братском, И в общем, не такая уж беда, Что полночь в Петропавловске-Камчатском Не совпадёт с московской никогда.

Практическая философия

Однажды философ Сенека Убил топором человека: Не то бедуина, Не то армянина, А может и древнего грека. Стоял, наблюдая, Сенека, Как силы теряет калека: Тот ползал по скалам С предсмертным оскалом И спрашивал: «Где здесь аптека?» И тут же ответил философ На несколько важных вопросов: Что плоть некрепка, Что жизнь коротка, И всяких полна перекосов.

Птица

Я обескуражен, Я опустошён… Вдумайтесь — куда это годится? Птица мне насрала Прямо в капюшон, Злая, невоспитанная птица. Я не враг пернатых, Но в конце-концов, Я же ведь не памятник какой-то, Чтоб меня говнищем Всяческих птенцов Поливали словно из брандспойта. Может кто-то скажет: «Тоже мне беда, Куртке-то цена — от силы трёха…» Дело ведь не в куртке, Дамы-господа, Чёрт с ней, с курткой. Тут не это плохо… Плохо, что не в силах Думать о другом, Что лишаюсь творческой свободы, Если в капюшоне Жидким пирогом Плещутся звериные отходы.

Пять рублей

Недавно дело было, Как иней первый лёг… Старушка уронила В трамвае кошелёк В салоне холод, тесно, Толкается народ, Старушка — то под кресло, То н`a пол, то в проход… И смахивала слёзы Старушкина рука В предчувствии угрозы Потери кошелька А рядом хохотала Хмельная молодёжь: «Ну бабка, ты попала! Теперь уж хрен найдёшь!» И крикнул я: «Стыдоба! Заткните ваши рты! Вы женщину до гроба Доводите, скоты! А может, у старухи Хронический колит! И пролежни на брюхе! И внучка — инвалид!? А может, государство Крадёт её уют? А может, ей лекарства Эффекта не дают?» Притихли вмиг подонки, Ещё бы — поделом! Старушкины глазёнки Наполнились теплом… Но вот и остановка, И дом мой недалёк… Я в урну бросил ловко Потёртый кошелёк. В душе моей заныло Всё тягостней и злей: Ведь там всего и было, Что жалких пять рублей…

Разговор с начальником

Конечно. Да. Естественно. Ну что Вы! Всё сделаем. Запомнил. Передам. Да, записал. Расчёты? Да, готовы. Конечно, Вы. Конечно, только Вам! Стараемся. Успеем. Безусловно. Нам — премию? За наши-то грехи?? И что сказала Клавдия Петровна? Прекрасно… В смысле — дура. Хи-хи-хи. Не сомневайтесь. Выполню. Так точно. Работаю как вол — не сплю, не ем. Но если надо — мог бы сверхурочно… Когда? В субботу утром? Без проблем. Не затруднит. Да, доложу попозже. Нисколечко! Совсем наоборот! Я тоже рад! Спасибо! Вам того же! (кладёт трубку) Иди ты в жопу, старый идиот…

Разлука

Ты исчезла так решительно, За собою дверью хлопая, Как всегда обворожительна, Крутобедро-кругложопая. Даже щётку не оставила — Вместе с пастой в сумку кинула, Это знак того, как правило, Что бесследно чувство сгинуло. Только в этом и вина моя, Не сумел признать достойно я: Ты у нас — святая самая, Я у нас — ведро помойное. Эх, огурчики солёные, Эх, перцовка с коркой инея! У любви глаза зелёные, У разлуки рожа синяя…

Распутье

Был бы юным — гулял бы до чёртиков, Кирпичами швырял бы в ворон, Прыгал с крыш, со ступенек и бортиков, Без поправки на время и сон. Был бы старым — построил бы пасеку, Мёд бы кушал от собственных пчёл, Перечёл бы спокойно всю классику, И себя бы ещё перечёл. Дайте молодость с песнями-шутками, Или старость в героях труда, А то с этими, блин, промежутками Хрен поймёшь — ни сюда, ни туда.

Ревность

Звеня гитарой шестиструнной, Наполнив криком водоём, Он пел романсы деве юной О светлом будущем вдвоём. Она рукой воды касалась, Чуть-чуть зардевшись от стыда, Ей в ту минуту показалось, Что так и быть должно всегда. Но правда — вещь такого свойства, Легко всплывает, будь готов! Жена — расплата за геройство, С ухмылкой вышла из кустов. И гриф гитары шестиструнной Пронзил несчастного стрелой… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Не обещайте деве юной,© Когда живёте с пожилой.