О революции

Итак, рассмотрим революцию в одном из ее исторических ракурсов. Освобождение и свобода - не одно и то же. Освобождение может быть условием свободы, однако оно не ведет к ней автоматически. Понятие свободы, заключенное в идее освобождения, может быть только отрицательным. И тем самым стремление к освобождению не тождественно желанию свободы. Все перечисленное может показаться трюизмом. Однако если эти избитые истины часто подвергают забвению, то именно потому, что на первом плане обычно оказывается освобождение, тогда как свобода отступает на второй план или вовсе уходит в тень. Идея свободы всегда занимала важное и весьма противоречивое место в истории философской и религиозной мысли. Причем как раз в те века (начиная с упадка Античности вплоть до Нового времени), когда политической свободы как таковой не существовало и человек, по причинам, которых мы здесь не будем касаться, не занимался этой проблемой. Так сложилась ситуация, когда под свободой привыкли понимать не собственно политический феномен, но более или менее произвольный набор неполитических видов деятельности, дозволяемых и гарантируемых тем или иным государством.

Свобода как политический феномен появилась одновременно с греческим полисом. Со времен Геродота под полисом понималась такая форма политической организации, в которой отсутствовало господство одних граждан над другими [33] . Понятие отсутствия господства обозначалось словом исономия, и его главной особенностью - отличием от других терминов, описывавших известные грекам формы правления, - было отсутствие корня, означавшего власть (как то "архия" от αρχειν - предводительствовать, начальствовать - в "монархии" или "олигархии" или "кратия" от κρατείν - быть сильным, иметь власть, править - в "демократии"). Полис ассоциировался с исономией, а не с демократией. Само слово демократия, которое уже в то время означало власть большинства, было запущено в оборот теми, кто не принимал исономии и рассуждал приблизительно так: То, что вы называете “отсутствием” господства, есть на самом деле только иная его форма; это - худшая форма правления, а именно власть демоса [34] .

33

Я следую известным словам Геродота, которыми он определяет (кажется, впервые) три основные формы правления: власть одного, власть нескольких и власть многих и обсуждает их достоинства (Геродот. История. Кн. ИГ. 80-2). Здесь сторонник афинской демократии, которая, правда, названа «исономией», отказывается от предложенной ему королевской власти, обосновывая это тем, что он не желает «ни сам властвовать, ни быть подвластным». После чего Геродот прибавляет, что его дом остался единственным независимым домом во всей Персии.

34

Значение слова «исономия» и его употребление в политической мысли см. в статье Виктора Эренберга «Исономия» (Ehrenberg, Victor. Isonomia / / Realenzyk-lopädie des klassischen Alteitums. Supplement. Vol. VII). Особенно в этом отношении красноречива ремарка Фукидида (Фукидид. История. Кн. III, 82, 8), который отмечает, что у главарей борющихся городских партий «на устах красивые слова», одни защищают исономию, другие - «умеренную аристократию», хотя (как полагает Фукидид) первые выступают за демократию, а вторые за олигархию...

Тем самым равенство, которое мы вслед за Токвилем привыкли считать угрозой свободе, первоначально было практически тождественно ей. Однако равенство, которое подразумевается термином исономия, в рамках закона не было имущественным равенством - хотя такого рода равенство до некоторой степени выступало условием для всякой политической деятельности в античном мире, где политическое поприще было открыто только для тех, кто владел собственностью и рабами, - оно было равенством тех, кто составлял группу равных. Исономия обеспечивала ισότης, равенство, но вовсе не потому, что все люди были рождены или сотворены равными, но, напротив, потому, что люди по природе своей φύσει, не равны, и нуждаются в искусственных институтах, в полисе, который благодаря своим νόμος, законам, сделал бы их равными друг перед другом.

Равенства не существовало, кроме как в той особенной политической области, где люди контактируют как граждане, а не как частные лица. Это различие между античным понятием равенства и нашим представлением о нем, согласно которому люди рождаются равными и становятся неравными из-за социальных и политических условий, или, другими словами, - из-за институтов, созданных человеком, едва ли можно преувеличить. Равенство в понимании греков, исономия, была достоянием самого полиса, а не индивида, и равными становились по праву гражданства, а не по праву своего рождения. Ни равенство ни свобода не понимались людьми как свойства человеческой природы. Ни первое ни второе не было φύσει, дано от природы, и не развивалось само по себе. И то и другое являлось νόμα [35] , условным и искусственным, результатом соглашения, свойством мира, сотворенного человеком.

35

Законы (лат.).
– Прим. ред.

Греки считали, что никому не дано быть свободным иначе как среди равных себе, а посему ни тиран, ни деспот, ни домохозяин [36]– несмотря на то, что они были полностью освобождены и не испытывали принуждения со стороны других, - не были по-настоящему свободны. Смысл геродотовского уподобления свободы отсутствию господства состоял в том, что сам правитель не считался свободным; возлагая на себя бремя управления другими, он тем самым лишал себя общества равных ему, среди которых он мог быть свободным. Иначе говоря, он разрушал само политическое пространство, а итогом этого являлось исчезновение свободы, которая отныне не существовала ни для него, ни для тех, кем он правил.

36

Имеется в виду отец семейства, который может обладать властью сразу в трех ипостасях: 1) как отец над детьми, 2) как муж над женой, 3) как господин над рабами. Этот вопрос подробно разбирается в первой книге Политики Аристотеля.
– Прим. ред.

Причина, по которой политическая мысль греков столь настойчиво подчеркивает взаимную обусловленность свободы и равенства, заключается в том, что свобода должна была проявляться в определенных видах человеческой деятельности, и чтобы эта деятельность не осталась незамеченной, необходимы были люди, которые могли бы наблюдать за ней, судить о ней и вспоминать ее. Жизнь свободного человека требовала присутствия других. По той же причине сама свобода нуждалась в определенной территории, на которой люди могли бы собираться вместе - в агоре, на рыночной площади или же в полисе - собственно политическом пространстве.

Чтобы осмыслить политическую свободу в современных понятиях, мы первым делом должны отметить вполне очевидный факт, что Кондорсе и другие люди революции, провозглашая, будто целью революции выступает свобода и что рождение свободы знаменует начало новой эры, скорее всего не имели в виду те свободы, которые мы сегодня связываем с конституционным правлением и которые с достаточной точностью можно обозначить как гражданские права. Ибо ни одно из этих прав ни в теории ни на практике не было результатом революции [37] . Даже право участвовать в управлении на основании того, что уплата налогов как бы сама по себе предполагает представительство во власти. Гражданские права вытекали из трех великих и первичных прав: жизни, свободы и собственности, по отношению к которым все остальные права были производными правами, то есть возмещениями или средствами, к которым часто прибегают с целью более полного обретения и использования реальных и основных свобод (Блэкстон) [38] .

37

Как в 1627 году писал сэр Эдвард Кук: «Что за слово эта “вольность” (franchise)?» Сеньор может обкладывать своего виллана налогом низким или высоким; однако это идет вразрез с вольностями страны, чтобы свободные люди облагались налогами кроме как по их согласию в парламенте. Вольность - французское слово, а по-латински это будет Libertas». Цит. по: Mcllwain, Charles H. Constitutionalism Ancient and Modern. Ithaca, 1940.

38

Здесь и далее я следую Чарльзу Шаттуку. См.: Shattuck, Charles E. The True Meaning of the Term «Liberty» ... in the Federal and State Constitutions.... / / Harvard Law Review, 1891.

Не жизнь, свобода и собственность сами по себе, но признание их неотъемлемыми правами человека - вот что было настоящим завоеванием революции. Так обстоит дело и сегодня. Когда революция распространила эти права на всех людей, свобода явилась не чем иным, как свободой от несправедливых ограничений, то есть по сути свобода была приравнена к свободе передвижения - без заключения в тюрьму и других ограничений, накладываемых не иначе как в соответствии с законом , - которую Блэкстон, в полном согласии с античной политической мыслью, считал важнейшим из всех гражданских прав. Даже право собраний - главнейшее из всех политических свобод - еще в американском Билле о правах предстает как право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о восстановлении справедливости (первая поправка). Тем самым право подачи петиций исторически является первичным правом, и исторически корректная интерпретация его должна читаться следующим образом: право собираться с целью подачи петиций [39] . Все те свободы, к которым мы также должны присовокупить наши собственные требования свободы от нужды и страха, являются, конечно же, по сути своей негативными; они суть итоги освобождения. При этом они ни в коем случае не раскрывают действительное содержание понятия свободы, которое, как мы увидим позднее, представляет собой участие в публичных делах или доступ к сфере политической власти. Если бы революция ставила своей задачей только гарантию гражданских прав, то ее целью была бы не свобода, но всего-навсего освобождение народа от разнообразных правительств, превысивших свои полномочия и посягнувших на старые, привычные для всех права.

39

См.: Corwin, Edward S. The Constitution and What it Means Today. Princeton, 1958. P. 203.

Главная трудность такого рода рассуждений заключается в том, что революции Нового времени всегда занимались одновременно и освобождением, и свободой. И поскольку освобождение, плодами коего являются отсутствие ограничений и свобода передвижения, действительно представляет одно из условий свободы (никто не в состоянии достичь свободы, если не может передвигаться без ограничений) - зачастую весьма трудно сказать, где заканчивается простое желание освобождения и освобождения от угнетения и где начинается желание свободы как определенного политического образа жизни.

Основа проблемы в том, что освобождение от угнетения может быть реализовано при монархическом (но не при тираническом или деспотическом) правлении. Свобода же предполагает учреждение новой или, скорее, заново созданной формы правления. Свобода требует установления республики. "Главным спором этого дня является принципиальный спор между сторонниками республиканской и монархической форм правления" [40] . Ничто в действительности не обладает большей истинностью и не подкрепляется таким количеством фактов, как это утверждение. Несмотря на то, что факты, увы, зачастую остаются проигнорированными историками революций.

40

Цит. no: Koch, Adrienne; Peden, William. Life and Selected Writings of Thomas Jefferson. Modern Library edition. P. 117.

Однако сколь бы трудно ни было провести грань между освобождением и свободой в каждом конкретном случае нашей истории, это не означает, что освобождение и свобода есть одно и то же или что гражданские права, завоеванные в результате освобождения, и есть собственно свобода. И это несмотря на то, что даже те, кто приложил свою руку и к делу освобождения, и к делу основания свободы, гораздо чаще склонны не проводить строгих различий между этими понятиями. Но участники революций XVIII века имели на это полное право; сама природа их предприятия способствовала тому, что жажду "очарования свободы", как это однажды охарактеризовал Джон Джей, и способность обрести свободу они открывали для себя только в акте освобождения. Те задачи, которые ставило перед ними освобождение, вынуждали их попутно заниматься политическими делами, а значит, они неизбежно наталкивались на проблему политической свободы, которая распространяла на них свое очарование. Поскольку к подобному ходу событий люди не были подготовлены, от них трудно было бы ожидать полного осознания феномена нового явления. Груз всей христианской традиции - ни больше ни меньше - препятствовал принятию достаточно простой истины: люди гораздо больше удовольствия получают от действий и поступков, которые они совершают, нежели от сознания выполненного долга.