Обещание

2

Мне тоже мыли голову в грозу

(не помню – почему,

но точно: мыли),

а мы с сестрой стояли на полу

и вот – глазьми,

бесцветными, цветными,

как два врага, смотрели на себя.

Мы никогда все это не любили.

Но почему все это – помню я?

Другая гроза. Папа, Юля, я. Папа за руку провожает нас в туалет.

По каким-то интеллектуальным причинам (а ему всего-то 30 лет) он говорит чудовищную вещь:

«Это – чтобы сразу всех. Иначе – кому вы нужны».

Юля руку выдергивает. Я же чувствую какой-то неизъяснимый восторг.

Потом уже, прочитав «Драму на охоте», я понял, что это – пошлость.

Но почему же тогда я чувствовал этот неизъяснимый восторг?

3

Когда мои стихи осыпятся во прах(а это будет непременно,и я хочу, чтоб вы об этом знали),тогда,на гениальных их костях(вам это тоже неприятно?)я встану сам,своими же ногами,но встану я —на собственных ногах.Ну, пусть не самых лучших,да, не первый(хотя и это, в сущности, неверно) —но это мой стишок,мой грех,мой стыд, мой прах.

4

Я еще в институте заметил – обычная вещь для Достоевского: роман не начинается, пока не разразился скандал. Герои съезжаются, стягиваются в одну точку, но ничего не происходит.

Но вот появляется еще один. Искра вспыхивает. Скандал разгорается.

Это похоже на мои стихи. Обязательно надо сказать какую-нибудь гадость, чтобы они заработали.

(Мужчине из второго ряда

это кажется не-обязательным?

А вы попробуйте – )

Это тоже похоже на мои стихи.

5. Необходимое пояснение

Так вот поэзия – не гейзер,

не газировка и не нож,

но если ты ее откроешь

(а фигли ты ее откроешь),

то ты сперва ее уронишь,

потом и сам туда утонешь,

потом, как в мерсе, поплывешь.

Поэт (а не человек, хотя и человек тоже) всю свою жизнь работает на Избранное.

В этом смысле сборники уже умерших поэтов производят весьма приятное впечатление. Может, потому, что там нет случайных стихов, а значит, есть настоящий, выровненный сюжет. А может, по какой-то другой причине.

Но в любом случае – заметил я недавно – жизнеутверждающие стихи в посмертных публикациях выглядят вообще крайне неубедительно.

6

А я еще империю любил

(она б любить меня не стала),

но вот когда она пропала –

не по моей вине пропала –

я никого не полюбил.

Я ничего еще не отдавал:ни голову, ни родину, ни руку —ну, может быть, какой-то смерти мелкой[а может быть, какой-то смерти крупной],я выпустил из рук горящей белкой[я выронил ее купюрой круглой], —но я по-крупному – не отдавал.Так пахнет ливнем летняя земля,я не пойму, чего боялся я:ну я умру, ну вы умрете,ну отвернетесь от меня —какая разница.Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:не перервать ее, не отложить —а все равно ж – придется дальше жить.Но если это так (а это точно так),из этого всего:из этой жизни мелкой[а может быть, из этой жизни крупной],из языка, запачканного ложью,ну и, конечно, из меня, меня —я постараюсь сделать все, что можно,но большего не требуй от меня.

7. Еще одно необходимое пояснение

Как известно, Мандельштам писал о «далеком» читателе. Не знаю, какой уж там читатель, – не видел. Но когда я пишу, то у меня есть две цели, два адреса. О первом я и говорить здесь не собираюсь (это бессовестно), а второй это – вы. Это не значит, что всех вас я тоже вижу. Но это значит, что всех вас я имею в виду.

Впрочем, и здесь есть одна червоточина.

Когда мне хлопают (а я люблю, когда мне хлопают), мне всегда хочется раскинуть руки. Вот так. Только я ни разу этого не делал, потому что боялся.

Но – когда-нибудь – я обещаю вам, – закончив свое последнее стихотворение, я все-таки скажу себе: АП! – и раскину руки.

8

И последнее.

Я веду за руку свою трехлетнюю племянницу, Полину. На ней красивое платье, и она боится машин.

Я ей говорю: «Ничего не бойся – я же с тобой». Она верит.

Тогда, впадая в педагогический раж, я добавляю:

«А чтобы быть совсем хорошей девочкой, – какать, Поленька, ты все-таки должна на горшок».

Она (яростно и непримиримо): Ни-ког-да.

А чтобы бытьеще любимей вами(а это, кстати,мне всегда хотелось,но, видно, не сумел я лучше стать) —так воттеперь вниманье, это важно:я никогдабыть не хотел отважным,но я хотел —смешить и ужасать,смешить и ужасать,вплоть до могилы.во мне такаяНо, видно, есть сила.меня сильнееИ мне ее придется – испытать.

АП!

КАК НАДО ЖИТЬ – ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ

Писатель так часто говорит о себе, что можно подумать, что он очень себе интересен. Но ему интересно другое.

Во-первых, ему интересен тот человеческий тип, куда его затолкали насильно, наделав ссадин и рытвин.

Во-вторых, он хочет этому человеческому типу помочь, потому что прекрасно помнит о том, как раньше чужие книги помогали ему, а также о том, что никто не имеет морального права считать свою жизнь исключеньем.

Что же касается моей книги, то она вполне произвольна, и ни ее порядок, ни случайные связи стихов – никакого значения не имеют.

ЛУЧШИЙ АВТОЭПИГРАФ – ПОСЛЕДНИЙ АВТОЭПИГРАФ

Pokljanis’ – chto marketing, tabu, sexual’nost’,

prava cheloveka,

gospodin prezident,

zhurnaly, gazety, TV –

t.e. vsjo to chto nashe

i chto ot tebja ne zavisit –

vsjo eto tozhe tebe interesno.

Клянусь, но – однако...