Одиночка
Шрифт:
Впервые в жизни капитан Питер Стросс оказался в одной компании со столь высокопоставленными людьми. Стросс предвидел, что, когда он изложит им свой план, они захотят встретиться с ним еще не раз.
Утро понедельника начиналось с дождя. Настроение собравшихся в Овальном кабинете Белого дома было под стать свинцовым тучам, обложившим небо за окнами. Новость о побеге двух заключенных, Рудольфа Врбы и Альфреда Вецлера, достигла ближнего круга президента Рузвельта через несколько дней после того, как те пересекли польско-словацкую границу.
Будучи евреем и одним из самых младших по возрасту, но не по служебному положению, оперативников в Управлении Стратегических Служб Билла Донована, Стросс знал, что
За овальным столом сидели президент Рузвельт, военный министр Генри Стимсон, министр финансов Генри Моргентау, глава разведки и начальник Управления Стратегических Служб (УСС) Уильям Донован и его сотрудник капитан Стросс. Участники совещания обдумывали поступившую информацию, пытаясь оценить ее значение. Было очевидно, и это тревожило больше всего, что концлагерь стремительно расширялся и темпы уничтожения людей в газовых камерах нарастали. Еженедельно там убивали тысячи и тысячи людей.
— И это лишь один из многих лагерей смерти, — угрюмо произнес Моргентау, сам еврей, выходец из влиятельной семьи нью-йоркских банкиров. Это благодаря ему донесение о спасшихся заключенных попало прямо на стол к президенту. — Есть данные о десятках лагерей, где сразу после прибытия в газовых камерах умерщвляются целые семьи. Да что там семьи, целые города.
— Что мы можем предпринять, джентльмены? — Рузвельт озабоченно посмотрел на сидевших за столом. Шел третий год кровопролитной войны, скоро должна была начаться высадка союзников в Европе, кроме того, ему предстояло решить, баллотироваться ли на четвертый срок, да и тяжелая болезнь прогрессировала. Все это сказывалось на президенте, но голос его был по-прежнему тверд. — Мы не можем спокойно наблюдать за этими преступлениями.
— Еврейский конгресс и Комитет по делам беженцев призывают нас уничтожить лагерь с воздуха, — высказался министр финансов. — Мы больше не имеем права сидеть сложа руки.
— И чего мы этим добьемся? — поинтересовался Генри Стимсон. Он служил в двух предыдущих администрациях, потом вышел в отставку, но вернулся, чтобы работать в правительстве Рузвельта в качестве военного министра. — Кроме того, что от бомбежек погибнут невинные заключенные. Наши бомбардировщики с трудом дотянут до цели и обратно при полной боевой загрузке. Мы понесем значительные потери — накануне предстоящих событий, когда на счету каждая машина.
Был май 1944 года, и среди коллег Стросса ходили слухи о последних приготовлениях к наступлению в Европе.
— Можно хотя бы нарушить их планы, — не сдавался Моргентау. — Разбомбить железнодорожные пути, по которым туда доставляют заключенных. По крайней мере, это замедлит скорость истребления людей.
— Бомбардировщики будут по ночам летать над Европой и наносить точечные удары по железнодорожным путям? И сколько, вы говорите, там еще лагерей? — Стимсон не скрывал скептицизма. — Я считаю, господин президент, самое лучшее, что мы можем сделать для этих несчастных, так это как можно скорее начать наступление и освободить их. Плохо подготовленные рейды их точно не спасут, таково мое мнение.
Президент тяжело вздохнул и снял очки в стальной оправе. Глубокие морщины вокруг глаз свидетельствовали о незавидной судьбе человека, вынужденного учитывать разнонаправленные интересы. У Рузвельта было много друзей среди евреев, и все они взывали к решительным мерам. В его администрации вообще работало беспрецедентное количество представителей этой нации. Будучи человеком гуманным и сострадательным, всегда готовым встать на
защиту простых людей, он был потрясен зверствами, о которых говорилось в донесении, лежавшем у него на столе. За все время войны ему не сообщали ничего более ужасающего, даже когда речь шла о трагических потерях американских войск на Тихом океане или о морских конвоях, затонувших на пути в Британию.Но Рузвельт был реалистом. Он понимал, что военный министр прав, слишком многое поставлено на карту. К тому же, если он пойдет на четвертый срок, ему придется считаться с влиятельным антиеврейским лобби, которое вряд ли одобрит гибель солдат, целенаправленно посланных спасать еврейское население.
— Генри, я знаю, как вам тяжело, — он положил руку на плечо министра финансов. — Нам всем сейчас нелегко, поверьте. Но вернемся к тому, ради чего мы тут собрались, джентльмены. Спецоперация. Как она называется? «Сом»? — он повернулся к начальнику УСС бригадному генералу Доновану. — Билл, доложите, есть ли надежда на ее успешное завершение?
Цель операции «Сом», возглавляемой Строссом и известной лишь немногим избранным, заключалась в том, чтобы тайно вывезти из Европы одного человека — польского еврея, чья роль в благоприятном исходе войны, по словам советников Рузвельта, могла оказаться решающей.
Еще в 1942 году стало известно, что в Варшаве некоторые обладатели латиноамериканских паспортов смогли воспользоваться особыми привилегиями и покинуть Европу. За несколько месяцев сотни польских и голландских евреев получили поддельные парагвайские и сальвадорские паспорта. Часть из них, оказавшись во Франции, была интернирована в центр временного содержания в деревушке Виттель, пока немецкие власти проверяли их бумаги. Однако как бы немцы ни сомневались в подлинности этих документов, они не могли позволить себе вызвать недовольство нейтральных латиноамериканских государств, чьи авторитарные правители в целом симпатизировали гитлеровскому режиму. Как и почему беженцы смогли получить паспорта, которые антифашисты приобрели в парагвайском и сальвадорском посольствах в Берне, оставалось неясным. Также никто не знал, каким образом американские агенты умудрились передать эти документы объекту спецоперации, проходившему под кодовым именем «Сом», и членам его семьи. Поначалу казалось, что вывезти объект из Европы будет вполне возможно. Дважды готовили транспорт — из Голландии и из Франции. Но каждый раз немцы блокировали его выезд, а три месяца назад информатор выдал нацистам истинное происхождение сомнительных документов, и судьбы всех виттельских евреев, включая человека, интересовавшего американцев, оказались под угрозой.
— Боюсь, что мы упираемся в тупик, господин президент, — сообщил Донован. — Мы даже не уверены, там ли он.
— А если и там, то жив ли, — добавил военный министр Стимсон. — У нас нет никаких разведданных. Агенты, передавшие ему документы, были отправлены в нацистские тюрьмы.
— Мне докладывали, что этот человек нам нужен, и любой ценой, — президент обернулся к военному министру. — Это так?
— Совершенно верно, — кивнул Стимсон. — В Роттердаме мы были почти у цели, даже транспорт организовали. А теперь… — Он сокрушенно покачал головой, потом взял ручку, подошел к висевшей рядом со столом карте Европы и ткнул в какую-то точку.
Это был польский город Освенцим.
— Освенцим? — Рузвельт надел очки.
— Так по-польски называется Аушвиц, господин президент, — пояснил военный министр. — Он и является, в свете полученного донесения, предметом нашего совещания.
— Понимаю, — кивнул президент. — Значит, он теперь один из пяти миллионов евреев, лишенных дома, имени и документов.
— И мы не знаем, что за участь их ожидает, — с горечью прокомментировал Моргентау.
— Никому из нас не дано предвидеть свою судьбу, джентльмены, — Рузвельт оттолкнул инвалидное кресло от стола. — Таким образом, вы констатируете, что мы сделали все возможное, чтобы найти и вывезти этого человека, но нам это не удалось. Итак, операция провалена.