Одиночка

Но чем больше Франке анализировал ситуацию, тем больше он убеждался, что инстинкты его не подвели. Целью запланированной операции являлся концлагерь. Сообщение «Охотник за трюфелями уже в пути». Донесение о виденном в этом районе самолете и парашютисте. Березовые леса. Район был малонаселенный, никаких военных действий или стратегических объектов.

Кровь в жилах полковника побежала быстрее. Он словно очнулся после долгого сна. Последний год его недооценивали и отодвинули в сторону. Что-то там определенно затевалось. Но откуда? Из Англии, наверное. И что именно? Нападение? Побег? Диверсия?

Ему оставалось лишь узнать, кто и что.

Франке почти физически ощущал, что в случае успеха его позор канет наконец в Лету. За его действиями будет следить сам Гиммлер. А жена примет его обратно, и он получит назад свой статус и уютный schloss в Роттах-Эгерне.

Все зависело от того, сможет ли он поймать этого человека.

Еще три часа.

— Хорошо бы доехать до места сегодня, — прикрикнул он на водителя, притормозившего перед стадом коз, пересекавшим дорогу. Все польские дороги представляют собой коровьи тропы. Водитель принялся громко сигналить.

Франке изнывал. Кто-то точно там был. Он должен его обнаружить, этого человека. Откуда бы он ни появился.

Чертов охотник за трюфелями.

Это было состязание интеллектов, говорил себе Франке. Партия в шахматы.

Ты думаешь, ты один. Ты веришь, что ты спрятался. Но ты ошибаешься.

Ты у меня под колпаком. Мой нос учует тебя, когда мы встретимся.

Так что остались только ты и я.

Глава 39

Блюм открыл глаза еще затемно. Их капо Зинченко уже шел по баракам, громко стуча дубинкой по стенам и нарам.

— Rauss! Rauss! Поднимайтесь и блистайте, пташки мои! Вас ждут чудеса и приключения! Шевелите задницами!

Люди на нарах начинали шевелиться.

— Уже рассвело?

— Можно еще пару минут, ну пожалуйста, Зинченко!

— Вставайте! Вставайте, скоты! — безжалостно орал капо. — Я стараюсь с вами по-хорошему, позволяю вам поспать лишние пять минут, и вот как вы мне отвечаете!

За ночь Блюм просыпался раз десять. Ему удалось поспать не больше часа: пришлось лежать в неудобной позе, урвав себе клочок тонкого засаленного одеяльца, которое они делили на троих и которое не согрело бы и вшей, кишевших в кроватях. Вокруг стоял храп. Его не отпускала тревога за то, что предстояло сделать.

— Рабочие команды начинают через тридцать минут, проверка через пять, — инструктировал капо. Он был мускулистый, с обильной растительностью на лице и в фуражке, это отличало его от обычных заключенных. На груди у него был нашит красный треугольник, это означало, что он был просто уголовником. — Пять минут! Все на выход!

Постепенно барак приходил в движение. Умывание предусмотрено не было. Несколько человек выстроились в очередь к параше.

Блюм слез с нар и отыскал мужчину в твидовой кепке, с которым общался накануне. Тот сворачивал одеяло.

— Мне нужна работа, — сказал Блюм. — Вы можете мне помочь? Что-нибудь в лагере, если возможно. Хотя бы на первые день-два. Я хочу найти дядю.

— Поговори с ним, — Кепка указал на коротышку с набухшими веками. — Он служил адвокатом в Праге, здесь его назначили барачным писарем.

В каждом бараке был писарь, определявший людей на работу, об этом рассказывали Врба и Вецлер.

— Спасибо.

Пробившись через толпу торопившихся заключенных, Блюм подошел к писарю.

— Я новенький. — Он намеревался попросить, чтобы ему дали сутки на поиски дяди.

— Как звать?

— Мирек.

— Номер…?

Блюм показал свою руку. Тот переписал номер в черную записную книжку.

— Есть место у Ростина, как раз для тебя, — угрюмо ухмыльнулся писарь. — Мои поздравления. Эй, тебя только что повысили! — крикнул он кому-то в толпу.

— Алилуйя! — ответили ему.

— Санитарная команда, — пояснил писарь.

— Что надо делать?

— Ростин тебе покажет.

Как объяснили Блюму, его работа состояла в том, чтобы таскать ведра с испражнениями в выгребную яму, находившуюся за воротами лагеря. Ведра не только из их барака, но из бараков 12 и 24. Таким образом Блюм мог заходить в другие здания, когда там были люди.

— Только будь осторожен, — предостерег его писарь. — Если прольешь дерьмо на территории лагеря, скорее всего, схлопочешь пулю в башку. Ростин очень расстроится: ему придется все это убирать.

— В таком случае я буду особо осторожен, — пообещал Блюм.

— И глаза не поднимай. Время от времени кто-нибудь из охраны будет толкать тебя ради развлечения. Если прольешь ведро — молись. Похоже, они считают, что мы даем эту работу тем, кто не стоит того, чтобы его кормить.

— Спасибо. А как же Ростин во всем этом выживает?

— Ростин? — пожал плечами писарь. — Думаю, он почти не ест.

Перед бараками под свистки охраны люди строились в шеренги на проверку. Утро было стылым и сырым, совсем не майским. Все кругом ежились и кутались в тонкие холщовые куртки. Блюм нервничал. Во время переклички его легко могли разоблачить. Держа в руках планшет с истрепанными списками, вперед выступил лейтенант Фишер, блокфюрер СС.

— Порядок вам известен, — рявкнул он. — Построиться по алфавиту. Когда называют ваше имя, делайте шаг вперед.

Все построились в четыре длинных ряда. Фишер приступил:

— Абрамович…

— Здесь, — выкрикнули из заднего ряда.

Охранник лизнул карандаш и сделал пометку в списке.

— Адамчук?

— Да. Здесь.

— Алинески?

Блюм затаился в последнем ряду. Вызывали по фамилиям. Он мог затеряться в толпе, и ему не придется откликаться на свое имя. Вот если бы они пошли по рядам и проверяли всех персонально, и каждому надо было бы называть свое имя, а его имя, Мирек, у них не числилось, вот тут-то пришлось бы выкручиваться.

— Бах?

— Здесь!

— Балчич…

На весь барак ушло почти двадцать минут. Все пространство было заполнено заключенными, стоявшими напротив своих корпусов. Колонны из соседних бараков переходили одна в другую, превращаясь в огромную толпу. Блокфюреры надрывались, выкрикивая имена. Человек, оказавшийся рядом в Блюмом, наклонился к нему и спросил:

— Ты здесь новенький?

— Да, — кивнул Блюм.

— Кто-нибудь рассказал тебе про местные порядки?

— Порядки? Нет еще, — затряс головой Блюм.