Одиночка

— Прости, — Блюм посмотрел на девушку.

— Нет, не уходи! Пожалуйста… — она отчаянно цеплялась за него, ужас стоял у нее в глазах.

— Отойди от нее, — вмешался немец. — Или умрете оба.

Блюм разжал ее пальцы и кинулся бежать, прячась в тени длинного темного здания, оглянувшись назад лишь раз.

Раздался выстрел. Рыдания девушки прекратились. Потом он услышал еще выстрел.

Этот был якобы в меня, понял Блюм.

— Вонючие гребаные жиды, — громко выругался охранник, обтирая руки. Его слова донеслись до колонны.

Блюм забежал за угол здания. Он никак не мог отдышаться. На другой стороне двора находился четырнадцатый барак. На твоем месте, предупредил его Фюрст, я бы летел к первому попавшемуся бараку.

Натан пересек двор и открыл дверь. У одного из окон сгрудились несколько человек.

— Ты кто? Что случилось?

— Мне нужна койка, — попросил Блюм. Сердце продолжало стучать где-то в гортани. — Я был в двадцатом. Нас повели в газовую камеру. Мне удалось подкупить охранника, — он увидел в окне, как последние из его товарищей по бараку проходят через ворота лагеря.

— Ты можешь спать здесь, — указал ему на пустую койку один из заключенных.

Блюм кивнул, выдохнув весь воздух из легких:

— Спасибо.

— Двадцатый, — прошептал кто-то. — Там ведь был Леви? Он все время носил твидовую кепку.

— Да, — подтвердил Блюм, — он там был.

— Жаль. Он был хорошим человеком. И продержался тут долго.

Весь в липком поту, Блюм залез на койку. Он с трудом удерживал рвотные позывы, при этом ему хотелось разрыдаться от счастья — жив!

— Да не трясись ты, — сказал сосед.

— Извини, я не могу остановиться.

Он вспомнил девушку, которую только что застрелили из-за него. В ушах стояли ее последние мольбы о спасении, перед глазами — ее юное красивое лицо. Для нее этот путь быстрее. Фактически он выкупил свою жизнь ценой ее жизни, хотя, справедливости ради, она все равно умерла бы через несколько минут. Стросс был прав: были вещи похуже, чем убитый кот на полу.

Он лежал на спине с широко открытыми глазами, пытаясь усмирить колотившееся сердце.

Ему было стыдно, что он пожертвовал жизнью другого человека ради спасения своей.

Но он был рад, что жив и может продолжить выполнение задания.

Глава 47

Раннее утро четверга

База ВВС «Ньюмаркет», Англия

Время уже перевалило за полночь, но сон не шел к Питеру Строссу. Даже при том, что за последние двое суток он спал не более часа-двух.

Написав письма жене и детям, он лежал, мучимый ожиданием. Посреди глубокой ночи он прислушивался к гулу эскадрильи «Веллингтонов», возвращавшихся после ночного рейда на Германию. Вчера вечером он считал взлетавшие самолеты: их было тридцать. Они поднимались в воздух с интервалами в двадцать секунд и устремлялись в ночь, чтобы камня на камне не оставить от немецких укреплений на побережье Бретани и разбомбить неприступные твердыни в самом рейхе. Потом считал возвращавшихся. Он представлял, заключая пари с самим собой, что последний привезет на борту Блюма и Мендля, молился, чтобы завтра ночью их доставил «Москито». Стросс был человеком приземленным, но эти последние двое суток он был готов верить во что угодно.

Что ему еще оставалось делать, кроме как сводить себя с ума? Каждый час казался вечностью. Он все думал о том, что они могли упустить и что могло пойти не так. Ночь предоставляла океан возможностей для размышлений, но и с утра, притворяясь, что занят работой, он не мог думать ни о чем другом. В конце концов весь последний год жизни он только и делал, что планировал эту операцию. Он знал распорядок дня Блюма в лагере. Что он сейчас делает? Просыпается? Принимает пищу? Устраивается в рабочую команду на железную дорогу? Нашел ли он тех, кто ему поможет? Шанс был один на миллион. Сработал ли номер Врбы, как они планировали? Или Блюма убил по прихоти какой-нибудь охранник, и они об этом никогда не узнают?

Жив ли вообще Мендль?

Их связная Катя радировала, что Блюм благополучно приземлился и отправился в лагерь. Пока все вроде бы шло по плану. Но дальше все зависело только от него самого. Строссу оставалось лишь ждать. Играть в рулетку с судьбой.

И молиться.

Да, он дошел до того, что начал молиться. Впервые за много лет. Он перечитал строки из Санхедрина, на которые ссылался Блюм: о том, что спасая одну жизнь, спасаешь весь мир. Отец гордился бы им. Как бы он назвал поступок Блюма? «Настоящий акт Киддуш ха-шем», — сказал бы его отец-кантор. Самоотверженный поступок, достойный восхищения.

Стросс улыбнулся. Это так и было. Насколько он знал.

Но у этой фразы было и другое значение, более трагическое. Оно относилось к людям, которые пожертвовали собой ради веры. Это тоже определялось как Киддуш ха-шем. Стросс погрузился в размышления. А что, если скептики были правы и Блюму не выбраться оттуда живым? Что если он послал человека на верную смерть? Сможет ли Стросс с этим жить? После того, как отправил человека на невыполнимое задание? Не придется ли ему однажды признаться своему сыну: «Я никогда не убивал своими руками, но я послал хорошего человека на безумное задание, и он сгинул навсегда»?

И все же с того самого дня, когда Блюм впервые оказался в кабинете у генерала Донована и поинтересовался, как они его вытащат, Стросс понимал, что сделал правильный выбор.

Загудел первый бомбардировщик, возвращавшийся с ночного рейда. Два тридцать. Стросс поднялся с койки и вышел на воздух. На западе он разглядел огни приближавшегося «Веллингтона». Самолет летел ровно, плавно снижаясь, затем прикоснулся к посадочной полосе и, быстро завершив посадку, освободил место следующему бомбардировщику.

А тот следующему.

Накануне он насчитал тридцать улетевших бортов, с каждым новым вернувшимся на базу самолетом он чувствовал облегчение и радость. Вскоре их было уже восемь, потом десять, пятнадцать, двадцать. Они все прибывали.

Наконец, двадцать восьмой, двадцать девятый…

Не отрываясь, он смотрел в небо и ждал. Должен быть еще один.

К приземлившимся самолетам спешили медики и техники. Пилоты выпрыгивали из кабин. Двоих или троих раненых унесли на носилках.

Ну давай же, просил он, не отрывая взгляда от неба, залитого лунным светом. Где ты? Долети!