Одинокий путник

– Там книги, Дамиан. Они стоят дороже, чем кони. Если ты поменяешь их на серебро, купишь все земли Златояра.

– Мне не нужны бесовские книги. Поджигайте дом, что стоите! Я и без них получу все земли Златояра.

Сухая солома полыхнула легко и бесшумно, и Лешек увидел, как по щеке колдуна побежала слеза. Через сто лет неизвестный певец не сможет спеть его песен. И календарей колдуна тоже никто никогда не увидит. Огонь набирал силу медленно и шипел на покрытых инеем бревнах подклета. Дамиан продолжал смотреть на колдуна, надеясь, что тот его остановит, но когда пожар охватил бревна, и дом было уже не спасти, со злостью отвернулся в сторону.

– Послушай, – предложил брат Авда, – может, этот парень знает о кристалле? Он же жил с колдуном?

– Хорошая мысль, – улыбнулся Дамиан, – давайте его сюда, и разводите костер, тут все давно потухло.

Лешек не сразу понял, что речь идет о нем, и даже не успел испугаться, когда колдун заговорил снова:

– Погоди, Дамиан. Парень ничего не знает. Он ваш, приютский. Я украл его у вас двенадцать лет назад, и держал у себя силой.

Лешек обомлел: что он такое говорит? Зачем он выдает его Дамиану?

– Так вот где я его видел! – архидиакон хлопнул ладонью по ляжке, – это тот самый певчий, которого я убил? Зачем тебе щуплый приютский ребенок? Ты что-то темнишь.

– Он зарабатывал мне деньги. Он пел, и люди платили. Хорошо платили.

Зачем он врет? Это же неправда, неправда! – хотел закричать Лешек, но тут понял, что колдун сейчас спасает ему жизнь.

– Ладно, я сам его об этом спрошу. Об этом, и о кристалле.

– Не трогай парня, Дамиан, – прошептал колдун, – он действительно ничего не знает. Я скажу тебе все, что ты хочешь...

– Стоило тратить столько времени! – хмыкнул архидиакон, – Отойдите все! Дальше!

Дом пылал, перекрытие подклета с грохотом обвалилось, и он медленно осел на землю, накренившись на бок. Кони, беспокойные до этого, заржали и начали рваться с привязи.

Дружники послушно ушли в стороны, и Дамиан нагнулся к губам колдуна. Лешек не слышал, что он говорит, но говорил он недолго.

Вот что колдун имел в виду, когда сказал о том, что Лешек сделает его уязвимым! Ради тайны кристалла он пожертвовал всем, он вынес нечеловеческие страдания, он позволил сжечь книги! Лешек не мог ни кричать, ни плакать. Ну и пусть! Пусть! Зачем он сразу не сказал все Дамиану! Зачем! Может быть, теперь его отпустят... Лешек вылечит его, они поставят новый дом...

Дамиан выпрямился, и странная полуулыбка играла на его губах.

– Отвяжите его, – приказал он монахам.

Колдун в первый раз посмотрел на Лешека – в его глазах плескалась боль, но в них не было осуждения. Одними губами колдун шепнул ему «прощай» – он давно понял то, с чем не мог примириться Лешек. Лешек закричал, но сквозь тряпку крик его прозвучал хриплым рычанием, а колдун, повернув голову к огню, запел навстречу ему песню силы. Монахи подняли его, но стоять он не мог, и они держали его под руки, чтобы он не упал.

– Ты все равно не сможешь ходить, – сказал ему Дамиан и кивнул дружникам на горящий дом.

В этот миг упала крыша крыльца, и сквозь дверной проем, охваченный огнем, Лешек увидел горящую комнату – пламя перелистывало книгу колдуна на столе. Страницы взлетали вверх, и корчились, скукоживались, одна за другой...

Монахи подвели колдуна к огню как можно ближе, от жара прикрывая лица рукавами, и с силой толкнули вперед. Песня силы заглушила гудящее пламя, и в ее последнем звуке слились победный звериный рев и предсмертный крик боли.

С грохотом рухнула тяжелая крыша, поднимая в небо столб черного дыма, перемешанного с искрами. На месте дома пылал огромный костер. Погребальный костер.

Лешек завороженно, не мигая, смотрел на огонь, и чувствовал, что задыхается. Боль пришла потом, а в тот миг он просто задыхался, не в силах осознать происшедшего.

– Этого – туда же? – спросил у архидиакона брат Авда.

– Зачем? Пусть живет, – усмехнулся Дамиан, – сделаем подарок Паисию.

Монахи собрались быстро, кинули Лешека поперек седла белого коня колдуна, крепко привязали, и двинулись к монастырю по замерзшему болоту. Лешек ни о чем не думал, и ничего не чувствовал, и только когда перед ним раскрылись ворота Пустыни, словно наваждение, словно оживший кошмар, вдруг понял, что это жизнь с колдуном была его счастливым сном, а теперь пришло время проснуться и посмотреть правде в глаза. Он снова стал двенадцатилетним мальчиком, запуганным и забитым, снова ощутил унизительный страх, снова втянул голову в плечи, и, когда его поставили на ноги и ввели в двери зимней церкви, рука его сама собой потянулась ко лбу, сотворяя крестное знамение.

* * *

Лытка, как ни старался, не мог отвлечься от мыслей о Лешеке, и внимательно смотрел на каждого дружника, въезжающего в обитель – вдруг он привез вести о нем? Конечно, перед послушниками «братия» Дамиана не отчитывалась, но слухи, сдобренные домыслами, быстро разносились по монастырю. Когда же Лытка увидел запряженные сани аввы, покидающего монастырь, тревога охватила его – неужели, Лешека нашли? Но его опасения развеял Паисий, который вышел проводить авву и встретил Лытку недалеко от ворот.

– Ты знаешь, кем оказался наш Лешек? – спросил он, и Лытка не понял – рад Паисий или огорчен, – он – внук знаменитого волхва, которого когда-то сожгли на костре. Вот поэтому он и не смог обратиться в истинную веру, так что ни твоей, ни моей вины в этом нет. Авва сам поехал его искать. Князь Златояр отказался выдать его Дамиану, и авва надеется с ним договориться.

В жизни Лытки было два по-настоящему счастливых дня. Первый – когда Господь спас ему жизнь во время мора, но не спасение жизни сделало Лытку счастливым – в тот день он видел Иисуса. Видел очень близко. Иисус провел своей тонкой десницей по его щеке, и Лытка помнил его прикосновение до сих пор, и слова, обращенные к нему Христом, тоже помнил. Иисус сказал: все будет хорошо, ты будешь жить. И называл его по имени. И глаза у него были совсем такими, какими Лытка их представлял – большими и светлыми.

Он никому не рассказал об этом, только отцу Паисию, когда вернулся в монастырь. После болезни он долго оставался слабым и беспомощным, и его вернули в Пустынь – он стал обузой для монахов, путешествующих от деревни к деревни. Во время мора умерло много иноков, в том числе старый отец Эконом, но многим Господь сохранил жизнь, так же как Лытке. Дамиан, которого авва назначил новым Экономом Пустыни, предложил похоронить монахов на высоком берегу Выги, на княжеских землях, чтобы люди могли кланяться их могилам и не забывали их человеколюбивого подвига. Авва согласился с этим, и Лытке в очередной раз пришлось признать за Дамианом правоту.

Над могилами поставили высокие каменные кресты, и путешествующие по реке видели их издали. Лишь могилы отца Нифонта не было среди них – проклятые язычники сожгли его тело на краде, когда Лытка был чересчур слаб, чтобы за него заступиться.

Вторым счастливым днем стало для Лытки чудесное воскресение Лешека. Всего два месяца назад! И до сих пор у Лытки от радости стучало сердце, когда он вспоминал ту минуту...

В четверг, перед самым обедом, когда они заканчивали спевку, как всегда наверху, дверь в зимнюю церковь распахнулась, и на хоры сразу потянуло морозом. Несмотря на то, что Рождественский храм топили три раза в неделю, в нем все равно было холодно, и певчие кутались в шерстяные плащи и поджимали под себя ноги.