Октябрь

— Будя уж им пановать. Прежде нас били, а теперь мы их. Теперь им там накрутят. Навешают орлов!..

— Да-а, уж теперь дело в оборот пошло.

И только кое-где слышались вздохи:

— Сгубят город, сгубят. Продают Россию!

Мимо Зоологического сада уже не пропускали никого. Здесь стояли пушки, стрелявшие перекидным огнем по Александровскому училищу. Нужно было обходить. Василий пробирался к центру переулками. На Георгиевской площади стояла солдатская застава. Очень высокий молодой солдат-кавалерист, с полуаршинными шпорами на блестящих сапогах, в распахнутом коротком полушубке, длинноногий и длиннорукий, с большим браунингом в руках, останавливал автомобили и прохожих.

— Стой! Стрелять буду! Стой! — дико кричал он.

Прохожие робко останавливались.

— Руки вверх!

Направляя браунинг прямо в глаза прохожему, солдат-великан подходил вплотную, требовал пропуск и грубо обыскивал.

— Кто такой? Откуда? Подай пропуск!

Прохожие вдруг становились маленькими и жалкими перед ним, беспомощно разводили руками, объяснялись робкими голосами.

— Не позволю! Кругом марш!.. — командовал солдат, упоенный властью.

У него были серые глаза, а по углам рта глубокие морщины. Взгляд тяжелый. Обыскивая Василия, он громко сопел, и от него резко пахло денатуратом. Чувство гадливости и ужаса поднялось в душе Василия.

Вор-Лупандиха этот солдат-великан… Да, ясно, к революции стали примазываться темные люди.

На Сенной площади три оборванца на глазах прохожих остановили офицера, проезжавшего на извозчике, обыскали его, взяли деньги, часы и спокойно отошли. Офицер беспомощно оглянулся и крикнул им вдогонку:

— А мои деньги?

Оборванцы засмеялись.

— Ладно. Моли бога, что цел остался…

Офицер сошел с пролетки.

— Господа, что же это такое? Ведь это же грабеж! — заговорил он, обращаясь к прохожим. — Как же быть? К кому обратиться?

Василий привык видеть офицеров такими важными, полными сознания своего достоинства, а здесь перед толпой метался жалкий, растерявшийся человек.

И все стояли бледные, хмурые, беспомощные.

А оборванцы, изредка оглядываясь, так и скрылись…

Василий шел дальше, улицами, переулками, бульварами.

Душа была прищемлена тоской.

Кое-где еще стояли толпы. Спорят так противно, словно беззубые собаки лают на ветер. Хорошо бы камнем закатить в их лающие рты.

Случайно Василий подошел к такой группе спорщиков.

Толстый высокий человек в фуражке с позументами, с серым бритым лицом, горячо наседал на студента, размахивая перед его носом пальцами.

— Нет, теперь прошла ваша лафа. Шабаш. Обманщики вы, и более ничего.

— Позвольте, какие же мы обманщики? — возмутился студент.

— А какие: слободу-то вы только себе забрали!

— Как так?

— А так. Вот теперь я, допустим, швицар… У меня четверо детей, жена и я… А мы все под лестницей живем. Комната у нас два шага. Барыня у нас в третьем номере живет… Социалисткой себя считает. Восемь комнат квартира, а их только трое живут. Две прислуги держут… Вы вот с марта кричите: «Слобода, слобода». А мы видели эту вашу слободу? Я как жил в конуре, так и живу. Шестеро нас… Да… А барыня — трое на восемь комнат. А? Это как же понять? Вам слобода, а нам хоть при царе, хоть при вас — все конура? Где же для нас слобода?

— А вы… ведь не так свободу понимаете, — смущенно забормотал студент.

— А как же ее надо понимать? — презрительно прищурился швейцар. — Слобода — значит улучшение жизни.

— Ну да… ну, вам же прибавили жалованье.

— Гм, это вот та-ак!.. Да, нам прибавили. Теперь я получаю сто целковых. А хлеб-то четыре рубля фунт. А ребятишки-то не проживут на паек… Полпуда муки обязательно надо… Э? А это чем пахнет?

Студент ничего не возразил. Толпа сочувственно поддакивала швейцару.

— Ваша слобода для вас только и была. А теперь свою слободу сами добудем. Хорошую слободу, настоящую. Чтобы всему черному народу хорошо было жить. Так ведь? — спросил он, обращаясь к толпе.

— Так! Знамо, так! — ответил кто-то в толпе.

ХХII

Бойня кончилась утром на седьмой день. Высыпал народ на улицу — тысячами. Гужом валит по всем тротуарам. Но нет Акимки. Еще пуще заметалась ткачиха. Где же он?

— Убитый видимо-невидимо. Во всех больницах, везде лежат.

— Кузьма Василич, помогите! — умоляла ткачиха Ясы-Басы. — Пойдемте по больницам.

— Идемте, идемте! — с готовностью соглашался Ясы-Басы.

— Може, где раненый лежит. Много, говорят, раненых везде.

Но не знали, куда идти. Люди говорили, что раненые лежат в больницах и лазаретах, а где же сразу их осмотреть, если в Москве лазаретов больше тысячи?.. Первый день ходили вместе. Спрашивали в больницах и в лазаретах. Заглядывали в мертвецкие, битком набитые обезображенными трупами… А на другой день разделились: ткачиха пошла искать куда-то к Ходынке, а Ясы-Басы к университету. Странное беспокойство захватило ткачиху: побывает где-нибудь в лазарете или больнице, в мертвецкой, и сейчас бежит домой. Все надеялась, что Акимка уже пришел, пока она его искала. Вот вернется ткачиха во двор, а сын у запертой двери стоит — круглолицый, улыбающийся, в рыжем пальто — и спросит: «Мама, где ты пропадала?»

От этой мысли становилось теплее в груди. И неотступно весь этот день стоял в голове пасхальный стих: «Что ищете живого с мертвыми? Что плачете нетленного во тли?»

Приходила, а на двери замок и на крыльце не примят снег, выпавший утром: никого не было. Бежала к соседям, спрашивала:

— Никого не было?

— Никого.

И опять, охваченная тоской и тревогой, уходила искать.

ХХIII

Перед вечером, часа в четыре, Ясы-Басы нашел Акимку в темной мертвецкой при университете. Убитый лежал на полу, в углу, и все лицо у него было залито застывшей кровью. По лицу узнать нельзя было. Только по пальто и узнал, по рыжему пальто, в котором Акимка еще так недавно ходил под Кунцево ловить чижей.

— Эх, друг ты мой, — грустно пробормотал Ясы-Басы, узнав убитого. — Что же мы теперь будем делать?

Постоял, подумал, потом сходил куда-то, нашел ломового извозчика, уложил с помощью служителя тело на сани, покрыл брезентом и повез домой, на Пресню.

Ехал и все боялся, как он встретится с ткачихой. Что скажет?

И долгим показался путь.

Но только к воротам, — а ткачиха выходит из калитки. Увидела извозчика, Ясы-Басы, увидела то страшное, что лежало закрытое брезентом на санях, и встала как врытая… Засуетился Ясы-Басы, спрыгнул с саней, зашнырял глазами, боясь взглянуть на ткачиху. А ткачиха стояла прямо, вдруг побелевшая, с полуоткрытым ртом.

— Кузьма Василич! — резко проговорила она. — Кузьма Василич!

И, протянув руку к саням, спросила шепотом:

— Это… о-нн?..

Задрожал Ясы-Басы, весь задрожал, затрепыхались его хохлацкие усы, и он забормотал:

— Он, Варвара Григорьевна. Он… Аким Петрович наш… Он…

ХХIV

После сдачи оружия, уже к вечеру, Иван Петряев, опять в пальто с барашковым воротником и в серой шапке, усталый и угнетенный, пошел домой на Пресню по Поварской. По улицам уже всюду бродили толпы, рассматривая разбитые и обезображенные орудийными выстрелами дома.