Опасные пути

Глубокая меланхолия овладела сердцем герцога. С момента ареста Лашоссе его обуревали самые мрачные предположения. Он искал нитей непонятных для него и запутанных событий и постоянно наталкивался на загадочную причину покровительства, которыми его жена дарила человека, оказавшегося преступником. Он принялся думать о прошлых годах, о прошлом Сюзанны, чего до сих пор никогда не делал. Он припомнил годы своего брака, дни своего пребывания в Амьене, постоянно задавал себе все один и тот же вопрос: “Разузнал ли я ее прошлое? Спросил ли ее?” — и отвечал: “Нет, никогда!”. Он знал и помнил жизнь своей жены с 1641 года. Но мало ли что могло случиться в ее жизни до этого года!

Все эти мысли сделали герцога недоверчивым. Тайна, явно существовавшая между Лашоссе и его женой, мучила его, требуя разгадки. Наконец он стал даже избегать общества своей жены.

Невозможно описать мучения Сюзанны. Не имея никаких известий о Ренэ, так как герцог строго следил за каждым поступавшим в дом письмом, она тщетно боролась со страхом перед разоблачениями, которые мог сделать во время допроса Лашоссе. Сюзанна не смела расспрашивать мужа. Может быть, он уже имел подозрения? Это было весьма вероятно, так как его обращение с ней очень изменилось.

Постоянное возбуждение и тайное горе сильно повлияли на здоровье герцога, и он слег в постель. Забыв отчуждение, разделявшее их в последние недели, Сюзанна ухаживала за мужем с нежной, боязливой заботливостью, и, когда мрачный взгляд герцога останавливался на ее кротком лице, когда он чувствовал на своей горячей голове прикосновение ее руки, — он невольно переносился душой к тому времени, когда он, раненый, беспомощный, лежал в Амьене, а Сюзанна выходила его от тяжелой болезни. Он сделал простую девушку своей женой, дал ей высокое положение, и какой прекрасной, нежной матерью и женой была она все эти долгие годы! Как она сумела заслужить глубокое уважение самых гордых и знатных людей! Эти и подобные мысли мало-помалу вытеснили из души герцога мрачные подозрения; его часто несдержанный, но добродушный характер не допустил его до низкого шпионства. Он видел перед собой только верную, любящую жену, которая создала ему домашний рай, и отбросил всякую попытку нарушить ее душевный покой недостойными расспросами.

Через несколько дней, оправившись и встав с постели, он взял руку своей жены и сказал растроганным голосом:

— Сюзанна, я люблю тебя так же нежно, как любил все эти годы.

Герцогиня взглянула на него с боязливым изумлением и произнесла:

— Дорогой мой, я в этом никогда не сомневалась. Но ты стал суров, замкнут; неужели кто-нибудь пытался умалить твою любовь ко мне?

Герцог молчал, и Сюзанна невольно начала дрожать: она ожидала разоблачений.

— Нет, — сказал наконец герцог, привлекая ее к себе, — это я сам создавал себе мрачные мысли. Этот Лашоссе не выходит у меня из головы. Как подумаю, что и ты, и твой отец могли принимать участие в таком преступнике, — не могу не хмуриться. Но я сегодня обещаю тебе не думать об этом. Ведь счастье моей жизни началось с тысяча шестьсот сорок первого года, когда Сюзанна Тардье стала моей женой.

Герцогиня со слезами склонилась к нему на грудь.

“Он предчувствует зло, но не знает истины, — подумала она, — да защитит меня Господь и да сомкнет он уста Лашоссе!”

— А наш Ренэ? — громко сказала она.

Герцог нетерпеливо тряхнул головой.

— Пусть решится это дело, а там посмотрим. Боюсь, что он страшно запутался в эту сеть; во всяком случае он может рассчитывать на поддержку своего отца.

После этого разговора герцогиня, волнуемая страхом и надеждой, удалилась в свою комнату, выходившую окнами в сад. У нее еще сохранялся портфель с бумагами и письмами, относившимися к тому времени, когда Лашоссе ездил за границу отыскивать Сэн-Круа. Ей теперь казалось, что продолжать хранить эти документы опасно и что следует уничтожить все доказательства ее сношений с Лашоссе. Приказав развести в камине огонь, герцогиня села в кресло, стоявшее спинкой к окну, и стала понемногу жечь опасные бумаги. Ее руки медленно развертывали письмо за письмом: вот письмо из родительского дома с поздравлением ко дню рождения; вот письмо мужа, уезжавшего на несколько дней из дома. Потом пошли письма Ренэ. Вдруг герцогиня вздрогнула: ее глаза увидели грубый, размашистый почерк Лашоссе. Она смяла бумагу, бросила ее в камин и молча смотрела, как пламя уничтожало листок.

В своем волнении Сюзанна не заметила человеческой фигуры, кравшейся по саду; а между тем, осторожно оглядевшись, фигура приблизилась к ее окну и приложила лицо к стеклу. Герцогиня только что засунула руку в портфель, намереваясь вынуть еще пачку писем, как послышался легкий стук в окно. Она поспешно встала, обернулась, и вдруг из ее груди вырвался крик изумления и радости — она узнала прекрасное лицо своего сына. Она быстро отворила окно и дрожа воскликнула:

— Мой сын! Мой милый сын!

— Тише, — прошептал Ренэ, — я со страшным трудом перелез через ограду. Садовники еще в саду. Ты одна, матушка?

— Одна! Твой отец у себя в кабинете.

— Впусти меня; мне надо сообщить тебе кое-что.

Он влез в комнату. Герцогиня обняла сына, а он поцеловал ее руку.

Сюзанна почувствовала, что на ее руку капнула слеза, и спросила:

— Что с тобой, Ренэ? Ты плачешь?

Он, не отвечая, подвел ее к креслу и спросил с грустной улыбкой:

— Скажи мне, матушка, каково здоровье отца?

— Он быстро поправился от своей болезни и по-видимому успокоился.

— Так он захворал от беспокойства и волнения?

Герцогиня с беспокойством взглянула на сына.

— Да, он очень беспокоится о тебе, Ренэ. Ты, благодаря этим страшным событиям, попал в тяжелое положение.

— Пусть отец успокоится: я пользуюсь доброй славой, на мне не лежит никакого обвинения; меня ни в чем не подозревают, я хлопочу о деле тех, кого люблю.

— Ренэ! Ты добрый, ты чистый! Ты — ангел, Ренэ!

— Я — сын моей матери, — с легким вздохом ответил молодой герцог, отворачивая голову и не глядя на Сюзанну.

— О чем ты вздыхаешь? — спросила она, впадая все в большее беспокойство. — Ах, я так давно не видала тебя, а ты не даешь обнять себя! В твоих глазах я уже не вижу той радости, того счастья, которое читала в них прежде, уже и тогда, когда ты ушел из нашего дома и виделся со мной украдкой! Ренэ, у тебя есть что-то на сердце; скажи мне!

— Между нами стоит тень, восставшая из праха, — прошептал Ренэ, — тень, которая грозно отталкивает меня, когда я хочу протянуть к тебе руки, матушка. Эта тень похожа на меня, только у нее темные волосы и очень бледное лицо… Она сбросила свой саван и глядит на тебя, матушка, горестным-горестным взглядом!.. Это — тень Сэн-Круа.

— Ах! — вскрикнула Сюзанна, хватаясь за тяжелые шелковые занавеси, чтобы не упасть.

— Разве я один лишил моего отца покоя? — продолжал Ренэ, — разве имя Лашоссе не омрачило его мысли? Разве теперь, когда Лашоссе сидит в цепях, у отца не должны зародиться подозрения относительно этого так отличаемого в нашем доме слуги? Разве отец никогда не думал о тех годах жизни Сюзанны Тардье, которые предшествовали его знакомству с ней и о которых она должна была дать отчет своему жениху?

При этих словах Сюзанна, которая почти падала от волнения, поднялась и, схватив сына за руку, сказала твердым голосом:

— Твой отец, герцог Клод Дамарр, — истый дворянин с чудным, великодушным сердцем. Он помнит только то, что было после его женитьбы, то есть после тысяча шестьсот сорок первого года. С этого года началось счастье его жизни, как он сам сказал мне.

Ренэ закрыл лицо руками.

— Матушка! Матушка! — с рыданием воскликнул он, падая перед Сюзанной на колени, — зачем они не погибли от той страшной силы, которая убила Сэн-Круа!

— Что не погибло? О чем ты говоришь? Встань, сын мой!