Опиум

(Стучи, стучи, стучи, мой маленький палач)

Стучи, стучи, стучи, мой маленький палач, Плети основу, ткач, искомый паучок. Поплачь, любовь, поплачь — и снова на бочок, Молчок, любовь, молчок — и ничего не значь. В шершавой толкотне в запястьях и висках, В секретных узелках и в нервном волокне, Во мне она, во мне жирует впопыхах, Привстанешь на носках — она вовне, вовне. Лизни меня, лизни ослепшим язычком, Всем воздухом ночным возьми меня, возьми, Пока остывший гнев космической возни Кукожится в огне невзрачным паучком.

В альбом

Ольга, Ольга, в ледовой купели Нас крестила голодная влага, И раскачивали колыбели Все валькирии Озерлага. Ольга, Хельга, разруха пространства Над снегами бесстыдно нагими, Где предательство есть постоянство — Это дом твой. Не сетуй, княгиня. От Лапландии вьюжной и снежной До Аркадии лживой и нежной — Волок, вологда, поволока… Умирать нам здесь так одиноко. Хельга, Ольга, обугленный ворон Чертит в небе недобрые руны, Да чернеет курган, на котором Крестят чорта больные Перуны. Ольга, Ольга, оборванным горлом Не рыдать нам при постороннем. Над прекрасным поверженным ярлом Ни единой слезы не пророним.

Дождь

Дождь, как пальцы машинисток, Что перебирают чётки Речи. Чванные девчонки Прячут очи одалисок И сжимают между ляжек Кошельки из нежной кожи. Так случайны, так похожи — Помесь кошек и дворняжек, Связь — неявна и нелепа — Таинства и анекдота, Как хрустальная икота Влаги, падающей с неба. Что за бедные созданья, Чей обычай порицаем. Неизменен, проницаем Дождь, как принцип мирозданья. То рыдали, то грешили Те глаза в потёках краски. Холодеющие ласки Лона крон разворошили. А шагнёшь под них и снова Только волосы намочишь, Только снова тайно хочешь Слушать плач дождя ночного.

Опиум

На рассвете вышли в сад Вы Созерцать созвездье Рака. Там, с улыбкой бодисатвы, Я дербанил клумбу мака. Клочья белого тумана — Дым обугленных утопий. На бутонах горькой манной Проступал жемчужный опий. Лауданум?.. — Ну, да ладно… Там, где нежится Непрядва, Как привет из Таиланда Эта древняя неправда. Ложь — летучих снов основа За цветной подкладкой мрака. Легче тени, раньше слова, Проще смерти горечь мака. Скорбный Ангел молвит «Amen», За смиреньем пряча скуку, И просящему не камень — Жемчуг вкладывает в руку.

Ахилл

Пока Ахилл бежит за черепахой По рытвинам и пустошам пространства Агонии, Аида или Рая, Бегу и я без радости и страха, Лишь меркнущее Космоса убранство Озябшим краем зрения вбирая. Твердил бы Гамлет мне свои вопросы, Когда бы знал апории Зенона, Угрюмый недоучка Виттенберга. И умное бессмертие даоса, И вечность из фарфора и картона Вместились в такт одышливого бега. Беги, беги, вдыхай свою надежду… Но лёгкие стенают об ожоге, Вздымая грудь под вымокшей рубахой. И я один в своем извечном «между»… Какая смерть!.. Есть только этот джоггинг, Пока Ахилл бежит за черепахой.

Игрушка

Сердце просто капля киновари В полночь на Суворовском бульваре. Светофор. Амброзия. Не спится. Зренье ночью, как стальная спица. С посошком сквозь мёртвые посады, Свысока прищурились мансарды, Бесится хипесница-поземка, Дышит паром спящая подземка, И никто не ждёт в колодцах окон. Эта полночь, как стеклянный кокон. И поди гармонию нарушь-ка, Пигалица, спутница, подружка, От подъезда и до поворота, Где сквозят Никитские ворота Злой тоской, что свойственна подросткам. Ты умрёшь за третьим перекрёстком, Сгинешь среди алефов да ижиц В амнезии телефонных книжиц, В галереях веры календарной, Благородной, но неблагодарной. Я останусь где-то вне и между За ушком чесать свою надежду. Но когда в глаза заглянет длинно Злополучный Ангел Лизергина В тишине почти что госпитальной Я достану с полки шар хрустальный, Я встряхну игрушку из Давоса, И посыплет снег на город косо. А под снегом, под бесплотной пеной Ты да я в замкнувшейся Вселенной. Вот и время, детка, вот и место, Праведница, странница, невеста. Господа насмешливая милость. Даже папе Борхесу не снилась Истины стеклянная игрушка, Пигалица, вестница, подружка В полночь на Суворовском бульваре. Сердце только капля киновари.

Ноябрь

Наволгшая птица взбивает пахту Осеннего неба. И скушно во рту От горького чая, и ночь невзначай Подступит к глазам. Не спеша, изучай Процесс трансмутации ранней зимой — Стирание граней меж светом и тьмой. И зверь цвета сумерек, маленький бог, Мяукает строго, струится у ног. Ничтожного снега блеснёт чешуя, И мёртвые губы прошепчут: «Но я…» И от равнодушия скулы сведёт. Но снова придёт, разговор заведёт Сестра электричества и нищеты — Бессонница в платье из блёклой тафты, Целует в глаза и зевает: «Хандра! Неплохо бы и не дожить до утра» А утро — лишь мутный кристалл H₂O. Но куришь, но ждёшь неизвестно чего, Как ждёт дезертир восклицания «Пли!», Чтоб губы испачкать в морозной пыли.

Смоляное чучелко

В темноте ни лучика: Видно, смерть близка. Смоляное Чучелко Дышит у виска. Что-то ты сегодня скис, Хитроумный братец Лис. Ты хотел его обнять, Глядь, и лапок не отнять. А хотел поцеловать — Вот и губ не оторвать. Ты хотел его убить — Кулака не отлепить. Ты хотел бежать тотчас, Только хвост в смоле увяз. Не отыщешь ключика, Не обрежешь нить. Смоляное Чучелко — Некого винить. Так и жить тебе в смоле На цветущей на земле. Ты хотел его понять, Только рук не оторвать. Ты хотел его любить — Только губ не отлепить. Ты хотел его простить, Да хвоста не отцепить. Умереть хотел и враз Окончательно увяз. Веселей попутчика Сыщешь ты едва ль. Смоляное Чучелко — Никого не жаль. …И смеётся надо мной Чёрный будда смоляной.

(В земле от Курил до Польши)

В земле от Курил до Польши, Где даже вода — кристалл, Мне нечего дать вам больше, Я всё уже вам отдал. Остались мандраж похмельный Да тоненький голосок. Я только сосуд скудельный, А воду впитал песок. Возьмите меня! Разруха Одна сторожит в саду. Рабу не отрежут ухо И даже не предадут. Войдите, как в лета оны, Горланя: «Огня! Огня!» И Ангелов легионы Не вступятся за меня. Напяльте венок терновый, И плетью а-ну пылить… За эдакие обновы Мне нечем теперь платить. Я жалок и гол, взгляните, И сам-то себя стыжусь. Распните меня, распните! На большее — не гожусь.

(Пока февраль, играя ртутью)

Пока февраль, играя ртутью, Жуёт размокшую кутью, Как долбоёб на перепутье Пред чёрным камнем я стою. Славянской вязи буквы строги, Мыслишку зябкую мастырь, Но здесь от века три дороги: Тюрьма, кабак и монастырь. Судьба-индейка, вита дольче, Татуировка на груди… Тюрьма сама придёт и молча Покажет взглядом: «Выходи!» Пройду не фрайером, не вором С крыльца по снегу через двор. И чёрный ворон, чёрный ворон В лицо мне каркнет: «Nevermore!» А в душном зале ресторана, Где всё — хищения печать, Так пошло, весело и странно «In vino veritas!» кричать. И, если вырезал аппендикс, То есть ведь совесть и цирроз… Ах, Джими Хендрикс, Джими Хендрикс, Сыграй про степь и про мороз… Рябиной пахнет воздух горький, И санный путь, как след ремня. И монастырь на светлой горке Не про меня, не про меня. Там чернецы поют литаньи И гонят демонов взашей… Не пожалей на отпеванье Своих ворованных грошей. И тщетно сны в ночи лелея, Тверди, тверди, сходя с ума: Аптека, Лета, Лорелея, Россия, монастырь, тюрьма.

(В глаза мои не пялься)

J.

В глаза мои не пялься, Считай свои гроба. Любови на два пальца Плесни-ка мне, судьба. Позорнейшему волку, Любимцу падших жён… Но мы допьём бутылку, Но мы запрём светёлку, Но мы пойдём на ёлку И ей свечу зажжём. Сияй же, ясный венчик, Шепчи, шепчи о нём — Полночный человечек, Играющий с огнём. Как потерять невинность? — Она была в начале, Она лежит в основе (Не в этой глупой плеве), Она поёт ночами О маленькой любови, Об этой Божьей ели, Унизанной свечами. Ты всё на свете знаешь, Горишь, горишь, не таешь, Любовь ты не теряешь, Но лишь приобретаешь. А мне в предместьях Трои Останется одно — Пить горькое сырое Осеннее вино. Ах, Джинни, Джинни, Дженни, Твой ангел улетел. По правилам движенья Ты выбрала скольженье Вплоть до преображенья. И это твой удел.