Опиум

Камень

Я устал, словно камень, что как ни крути, Столько грустных веков гневным солнцем палим, Всё лежит у обочины, на пути В город Бога Иерусалим. Под лежачие камни вода не течёт, Да, откуда здесь взяться воде? Постоит разве рядом халдей-звездочёт, Путь сверяя по светлой звезде. Да присядет пастух, человек небольшой, Пусть цикады мгновения ткут. Молча взглянет на камень и смутится душой: Там, по серым щекам его, слёзы текут. То проедет туристский автобус, пыля, Но не мне из окошка помашет рука… Я устал. Как вращается туго Земля, Под невидимый взор подставляя бока. Но, когда небо ночью звездами горит, Я вдруг смутно припомню свой небесный постой: Я не жалкий булыжник, но — метеорит, И был тоже когда-то звездой. Чёрный камень, на землю упавший с небес, От неё уже не отделим, Я всего лишь одно из усталых чудес На дороге в Иерусалим.

Cobra verde

Всех драконов углем закрасим В книге сказок. Но что за сим? Мир чудовищен и прекрасен И слепяще невыносим. Спой о розах и гекатомбах, И о жалком стыде растрат, Пой о Крестной Любви, о бомбах, Ртом накрашенным спой, кастрат. Пой же, медленно умирая, И, уродством твоим богат, Мир — поющий осколок Рая. Но в тени его воет Ад. Пой о святости и позоре, О стенающих трупных рвах… Мир — как гибнущий лепрозорий На тропических островах.

Записка от уезжающего во Внутреннюю Монголию

«Люблю» — простое слово, Плевочек в пустоту. Его катаю снова, Как леденец во рту. На сердце мятный холод, А, как бросало в жар! Булавочкой проколот Воздушный алый шар. А был он безразмерный Летающий кондом. И запах парфюмерный Тревожил отчий дом. Но всё — зола да сажа И прочая тщета… Китайского пейзажа Бесценна нищета. Пускай хоть в Улан-Батор Ведёт мой скорбный путь. А ты купи вибратор И про меня забудь! Не то чтоб стал негоден, Не то чтобы ослаб, А просто стал свободен От нимф и прочих баб. Звенит ночной трамвайчик Про давние дела. А был ли этот мальчик? А девочка — была? «Люблю», — вздохнуть не смели. «Люблю», — срывался пульс… Рублёвой карамели Полузабытый вкус.

Алеутская песня

Моей жене

Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Пока ветер, рождённый вращеньем галактик, в кустарнике шепчет, Дребезжит жестяной облетевшей листвой так по-нищенски сиро, Мою бедную душу срывая с шершавой поверхности мира. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Пока в мышь не вонзил свои когти прожорливый кречет, Пока мне только страшно смотреть в эту вечную дикую бездну, Обними меня крепче, не то я во мраке кромешном исчезну. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Помолись обо мне Божьей Матери да Иоанну Предтече, Помолись, чтоб меня тихим словом любви — «Авва, Отче!» — Удержать в ледяном дуновенье арктической ночи. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, И утихнет Борей, и шепнут непослушные губы: «Мне легче…» И целую я пальцы руки слабой, маленькой, тленной, Вновь меня не отдавшей безжалостным духам Вселенной. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче…

Мещера

Мы выбрались из лагеря как будто бы тайком, И завтрак и обед с собой забрав сухим пайком. Вёл физкультурник Вовочка весь наш седьмой отряд Туда, где кроны шёпотом о чём-то говорят И где леса мещерские который день и год Вокруг беспечных путников всё водят хоровод. Грибов глазами круглыми, безмерно время для, Вся хвоею облеплена глядит сыра-земля. Кукушечка поведает, когда нам умирать, И долго ли осталось нам гербарий собирать. Вожатая Валерия курила за кустом, А Вова груди девичьи потрагивал перстом. И разбредались медленно мы по глухим местам, Алели наши галстуки в лесу то тут, то там, Поляны заповедные нам раскрывались вдруг, Тропинки неприметные вычерчивали круг. И странным эхом множилось далекое «ау!», Пока бессильно Лерочка валилась на траву. Лучи пронзали вещий лес златых острее спиц, Но бледностью недетскою белели пятна лиц. Прикрыла веки рощица, да вовсе не спала — И запахи, и шорохи, и взгляд из-за ствола, И в кронах трепетание, и чьи-то голоса — Так впитывают путников мещерские леса. Пока безумно Вовочка срывал свой «адидас», Вдруг явственно мы поняли: «Она нас не отдаст». И мертвенною чащею всех нас обволокла, И жертвенною чашею Мещера нам была. Мещера — имя ящера, прапращура из снов, Сам на себя замкнулся лес, основа всех основ, И до сих пор всё бродим мы тем бесконечным днём, Всё бродим мы без устали и папоротник мнём. Вожатые, милиция — ау! Ищи — свищи! Всё ищем для гербария мы редкие хвощи. Родители забытые поумерли давно, А мы — как в декорации недоброго кино. И свет всё так же падает, и на сосне слеза, И, как водица мелкая, светлы у нас глаза. А паутина тонкая сверкает серебром — Всё это ведь не кончится ни злом и ни добром, Всё это ведь не кончится, не кончится вообще… И тучки предрассветные сметаною в борще По небу по свекольному текли себе, текли, Когда с физоргом Вовочкой мы в лес мещерский шли… …Ни ангелы, ни демоны над нами не парят. Лишь краеведы сельские припомнят наш отряд…

Блаженство

Ах, мальчики, как хочется им силы! Ах, девочки, как хочется им боли! Зевнут рассеянно бездонные могилы — Ни мальчиков, ни девочек нет боле… Мужи, мужи! Как хочется вам власти! И жёны зрелые! Как хочется вам страсти! Но крылышком взмахнёт Lepidoptera, И нету вас… И днесь иная эра… О, старцы, как вам хочется покоя, А не грызни и толков про наследство, И, ясноглазые, с монеткой за щекою Бредёте вы в забвение сквозь детство. Лишь прокажённый в демонском концерте Смердящей плотью хочет так немного: Всего себя отдать ужасной смерти, Безглазым ликом созерцая Бога.

Сомнения

Трём отрокам — три огненные пещи… Каким огнём свою судьбу измерю? Как верить мне в невидимые вещи, Когда и в видимые я почти не верю? Иду по жизни, сдвинув на бок кепи, Из мутных дней в болезненные ночи. И только пепел слов, остывший пепел Холодный ветер мне швыряет в очи. Глаза мне не промыть водой святою, Сквозь пальцы утечёт вода святая… Гляжу в себя, как в зеркало пустое, И предрассветной тайной тенью таю. Вся эта явь тонка, как целлулоид, Но не прорвать прозрачного пейзажа. Киношник мир на эту пленку ловит, Не думая о муках персонажа. Что ж, персонаж, считай сомнений чётки. Иным, быть может, стал бы мир, не сдрейфь я… Изображенья мутны и нечётки: Людей прохожих вижу, как деревья. Любя наощупь, слепо ненавидя, Записывая рифмы на бумажку, Вдруг Лествицу Иакова увидя, Себя лишь тихо ущипну за ляжку. Воскресшему из мёртвых не поверю, Как я не верю невоскресшим мёртвым… Есть слово «Дверь», а там за этой Дверью Есть слово Бог, но далее — всё стёрто… А Богу — Крест. И траурные свечи. Какой мне боли? — все не поумнею. И как любить невидимые вещи, Когда и видимые я любить не смею…

Дождливая осенняя ночь

Дождь стучит по подоконнику, Плачет дождь, как по покойнику. Воет волк сторожевой… Но ведь я ещё живой? Сеет дождь во тьму ворсистую Чешуёю серебристою В рыбьем свете фонаря На исходе октября. Вот и ходим: кто — под вышками, Кто — под чеховскими вишнями, Где, как засланный шпион, Притаился Скорпион. Как черны сады осенние… Без надежды на спасение Фирс дудит в сыром аду В водосточную дуду. И деревья бродят пешие, Что солдатики воскресшие, Лезут в окна (наваждение!), Чтоб поздравить с днём рождения. Здесь и неба нету истинного, Здесь и света нету истинного, Только истинная тьма Сводит нас с тобой с ума. Друг мой милый, друг мой искренний, Мой единственный, таинственный, Коротай со мной века За игрою в дурака. Дураки — родные фетиши… Может быть, хоть ты ответишь мне (Жилка бьётся у виска) — Жив ли я ещё пока? Друг мой милый, друг мой ласковый, Знай, туза червей вытаскивай… Свечи жжём да утра ждём, Зарешечены дождем.

Азбука

Кириллица мёрзло хрустит на зубах, Охрипшего кречета пьяная речь, Храп спящих царевен в хрустальных гробах. Землёй хоть заешься — да негде прилечь. Она всё возводит свои терема, Всё роет подвалы для пытошных дел. Сума да тюрьма да срамная чума, Зима в два бельма и особый отдел. Рассея, косея, блюет натощак. От сей карусели — хоть голову с плеч. Козлы в огородах да куры во щах, Простору, что сору — да некуда бечь. Мой Запад заветный, осенний престол, Осиновый дол, целлулоидный сон. Европа! Маманя! Уткнуться б в подол, Да проку немного в юроде босом. Подошва подшита щетиной свиной, И каторга варит свою киноварь. Сечёт по глазам, голосит надо мной Обдорского царства бессмертный букварь.

Последнее стихотворение

Слова — это сущий обман. Понимай их как хочешь. Понимай их как можешь Понять. Я — дождевой червь. Слушаю шум падающей воды. И мне так хочется Прозреть.