Опиум

Романс

Ах, ты, горькая свадьба, Воровская женитьба, Мне и горя не знать бы, Мне и счастье забыть бы, Да с тамбовской волчицей Под сосной обручиться. То далёко, то близко Рыскать в поисках мяса… Ах, шарман, гимназистка Предпоследнего класса. Два клыка над губою Для любви и разбою. Мне бы выть волкодлаком Под незрячей луною, Кадыки рвать собакам, Тенью течь за спиною, И с жемчужной подругой Танцевать перед вьюгой. Сила в хватке и в лапах, Пепел в палевых космах. Как опасности запах Ощущать этот космос. В общем, штука простая — Жить, следы заметая. Но, когда сучий потрох Вскинет чёрную «дуру», И безжалостный порох Опалит мою шкуру, Среди хрипа и визга Песней смертного часа: «Ах, шарман, гимназистка, Ах, прости, гимназистка, Ах, прощай, гимназистка Предпоследнего класса».

Апостол

Когда приходит год расплаты И зеркала огнём полны, Не время пришивать заплаты Мне на прожжённые штаны И языком мусолить даты Давно проигранной войны. Когда приходит час прозренья, Приуготовлен я вполне Внимать молчанию, как пенью, Считать песок в чужой стране И быть лишь тенью, только тенью На солнцем залитой стене. Но вот приходит миг удачи, Весь Рим погрузится во тьму, Всё до кодранта я растрачу, Покину отчую тюрьму, Слезой случайной обозначу Свой путь по лику Твоему.

Примавера

Всё — желание, всё — томление, Всё — лишь запахи и стихи. Служат правилам опыления Легкокрылые женихи. Розы влажная геометрия И взлохмаченный георгин. Наплевательское бессмертие Истекающих мёдом вагин. Ах, невинность. Хрусталики инея. Херувим у калитки в Эдем. Примавера, Диана, Виргиния По-французски лепечут: «Je t'aime». Всё ломаешь то пальцы, то голову, Стыд, и страх, и Казанский вокзал. Но мерцают расплавленным оловом Запрокинутые глаза. А всего-то — разденься, и далее Дети Флора и Лавра просты: Всё смешалось — цветы, гениталии, Гениталии и цветы.

Осень бега

Я, дружок, взыскую Града. А ещё взыскую снега. Ах, Ирена, ах, отрада, Ах, сквозная осень бега. У бича проста удача: Недостроенная дача, Ночь, как мякоть винограда, Зубы — в горло помидора, Взвесь пустого разговора — Смесь божбы и богословья, Да Одесса в изголовье. А потом конца и краю Нету этому сараю, Что зовут эсэсэсэром. Серо-жёлтое на сером: Перелески, перегоны, Волчьи серые погоны, Да из обморочной чащи Зайцем — в поезд проходящий. Две забытые столицы — Два цветка трефовой масти. Изваял Данило-мастер, Не сумевший похмелиться, Две огромных розеолы На худом боку пространства (Есть в России где просраться). Под иглою радиолы Здесь доходит бедный Джимми. А квартирами чужими Можно мерить расстоянье От мгновенного самадхи До иного состоянья. Мы до этих яблок падки — Бодисатвы-самородки, Нирманкайи-недоучки. Девки наши тоже штучки И, как-будто, не уродки — Просто малость залежались. Чёрной влагою ужалясь, Двигай дальше нордом с вестом К тёплым виленским невестам, Чьи подмышки пахнут тмином, В этом обмороке длинном Обретая постоянство. Католической природы Архирейское убранство, Звери каменной породы, Да приветливый народец Пред очами Богородиц. А потом — по Божьей воле — Снова рысью в чистом поле Зазвенеть тоской острожной С обвинением облыжным, С ветхой ксивою подложной, Следом нежным, бегом лыжным Метить контурную карту, Где руина на руине — Станет завидно поп-арту. По грудастой Украине (— Шо ви, хлопиц, мни сказалы?) Вновь боками греть вокзалы, В яме угольной Донбасса Ждать видения и гласа, Но дождаться лишь сирены, Созывающей морлоков, Добывать извечный уголь. Вспоминать, как у Ирены Завивался светлый локон… И уткнуться в Божий угол, Где ни ангела, ни зова. Здесь на берегу Азова Все кончаются дороги. Разминуться в Таганроге С собеседником случайным, По шофёрским тухлым чайным Молча подбирать объедки, Да исследовать объекты, Что бредут по полю зренья. Созерцать глухое тренье Моря Чёрного о сушу. Очищать, как рыбу, душу На тропинках мандаринных. Спать в развалинах старинных. И теряя рифмы, рифмы Покидать долину речи. Забывая, возноситься, Вспоминая, погружаться В это льдистое сиянье Окружающего неба Как на фресках византийских С почернелым скорбным ликом Космонавта-водолаза. И зима в горах Кавказа.

На смерть подруги

За щёчкой карамель, Но мёртвого мертвей Карминовой Кармен Собой кормить червей. Сегодня ты живёшь, Зефиром дышит ночь, И в ножны всяк свой нож Твои вложить не прочь Твой рот чуть-чуть горчит — Не поцелуй поди. А завтра — нож торчит В изласканной груди. Трагедию ль узреть В бегущей на ловца? Твою оставлю смерть Для красного словца. Карманная Кармен, Тебе ль такая честь? Живые — что, обмен Изученных веществ.

***

Твой труп украсит стих Живым не нужный, но Мне дела нет до них. А мёртвым — всё равно.

Казнь

И так уже плохо. Стал бедным подобьем притона Мой дом из бетона. И грех за грехом монотонно Считает моргающий глаз — циферблат электронный, Где три единицы сияют зелёной короной. А трубы не греют, и плачет всю ночь батарея, И гипсовым брюшком смеётся мне будда Майтрейя. Лишь пеплом табачных скорбей ночи посеребрены. Фарфорова попа всплывающей рядом сирены На узкой постели моей, очень узкой и длинной В бетонном дому на проклятой Горе Соколиной, Где плюш подлокотника кресла так страшно распорот. Чего же ещё? Чтобы немцы вошли в этот город Под сиплые высвисты редкой ноябрьской метели, Чтоб двери ломали, галдели, срывали с постели, Вели неодетым сквозь крошево битого снега И били в глаза, пресекая возможность побега, А в пытошной яме, в цементном последнем подвале Калёным железом мне б впалую грудь врачевали, Чтоб вырвали ногти, и пальцы ослепли от боли, От несправедливой, но непререкаемой воли (Она Божий мир мне на горле удавкою стянет), А утром, разящим и долгим, когда уже станет Так больно и холодно, что только солнце и видно, На площади скудной шептать псалмопевца Давида И в тесной петле, от свободы предательской крякнув, Увидеть тебя, пустотою мгновенной набрякнув, Средь чёрного люда, сквозь ужас отсутствия вдоха?.. И так уже плохо, не надо. И так уже плохо.

Грех

Бессонница. Гомер.

Осип Мандельштам

Мы все насильники и воры. Клинок тоскует без точила. Но передергивать затворы Нас одиночество учило. Уныла эта чертовщина. Смерть мечет кости, чёт и нечет. В ночи небритые мужчины Себя грехом постыдным лечат. Теряя слух, теряя зренье, Скуля и тихо подвывая, Они сухим и жадным треньем Огонь бессмертный добывают. И волоок, как Аль Пачино, Дозорный рубится на вышке. Хрипят небритые мужчины. Мартышкин труд и блуд мартышкин. Мохнатой полночи промежность Сочится влагой. Нет с ней сладу. Какая жалобная нежность, Какая горькая услада. Каких ещё тебе свидетельств О злом несовершенстве мира? И, в пустоту собою метясь, Вновь тратишь свадебное миро. Кроватей скрип, как скрип уключин. Мы все — убийцы и герои. Солдатский жребий злополучен. Нам вместе гнить у башен Трои.

Route 66

I can get no satisfaction

All I want is easy action

Я мастью вышел в отчима. Живу на букву X. По мне весь мир — обочина Дороги sixty six. От сладких папиросочек Балдею налегке. Я до сих пор подросточек С опасочкой в руке. Ищите меня, сыщики, Петровкины слепни. Горите, мои прыщики — Сигнальные огни. Ссыкушка пубертатная, Бесхитростная голь, Соси конфетку мятную Под синий алкоголь. А, если станет солоно И сердце восскорбит, Поставлю Марка Болана, Вздрочну на Патти Смит. Закину ключ на полочку, Приму на посошок. Синеет, как наколочка, Застенчивый стишок: «Неси меня, мой Пригород, Покуда ночь пьяна, Безжалостный, как приговор, И чёрный, как шахна. Вся жизнь моя — окалина, Железный попугай. Люби меня, Окраина, Да ног не раздвигай. И целкой гуттаперчевой Заманывай досель. Валяй, круги наверчивай, Цепная карусель. Ах, сердце, сердце — вотчина Желтоволосых бикс…» По мне весь мир — обочина Дороги sixty-six.

(Путь заблудшей Божией коровки)

Путь заблудшей Божией коровки — По цветной стезе татуировки, Мимо локтя, жилистым предплечьем, Заповедным телом человечьим, Через всю долину смуглой кожи… Мы с тобой, сестрица, так похожи. Я, живой — пока. Один из многих Земноводных и членистоногих. Дышущее братство. Биомасса. Всё бредём, не зная дня и часа — Сколько б смерть свою ни торопили — Поперёк вселенской энтропии. Мы с тобой, сестрица, плоть от плоти. Наш ковчежец — на автопилоте. Рассуждаю о свободной воле, Словно мышь-полёвка в сжатом поле, Над которым бог — голодный сокол. Я тебя травинкою потрогал. Что ж, сестрица-лаковая-спинка, Я ведь тоже вышел из суглинка, Я ведь тоже только полукровка. Улетай же, Божия коровка! Мы живём (одна земля под нами), Различаясь только именами. Имя существительное — мнимость. Имя прилагательное — милость. В хляби мирового бездорожья Я — разумный (sapiens). Ты — Божья. Но и мне, невольнику идеи, Так хотелось зваться Homo Dei. Мы б тогда, забыв о бренном теле, В голубое небо улетели. Полетели бы на небо, Принесли бы деткам хлеба, Чёрного и белого, Только не горелого.

(Я в прошлое стучусь)

Я в прошлое стучусь. И звук такой: бум-м! бум! (Ограбленный тайник?) А в будущее я Тихонько поскребусь — Там только гул и гуд За Царскими Дверьми. И вот в своём теперь, И вот в своём сейчас, И ныне, и пока, Не ведая потерь, Валяя дурака, По самый хвост увяз. Туда — сюда… Но нет «Туда» или «сюда». Есть только это «здесь» (И мне в нём хорошо). Я — это только я. Всё остальное — Бог. Как муха в кулаке, Жужжу свои псалмы.

Перед рассветом

А дело? Дело близится к рассвету, И ночь как будто суть свою теряет, Как будто струсила, поспешно отступает, Всё поле зрения отдав пустой вещице, Ближайшей к носу. Кто их проверяет, Классификации подвергнуть тайной тщится, Считает, регистрирует, сверяет С реестром яви — тени, очертанья, Воспоминанья о предметах в эту Разбавленную чем-то клейким пору? — Никто. И только сдавленной гортанью Ползёт непознанный, никем не уличимый (Как жирный тать под нищенской личиной В искривленном церковном переулке) Стон боли, спрятанной, как клад, неизлечимой, Днём — призрачной, под стать тому же вору, Что окровавленным ножом отхватит булки Французской и намажет маслом щедро, Прыщавые поглаживая бёдра Своей подруги — вписан в тёмный угол (Невидимые миру наслажденья — И разберись, где явь, где наважденье). Но это днём. А ночь — сожжённый уголь. Был антрацитом — как зрачок дон Педро Сверкающим (понюшка чистой коки!), Но всё сиреет, всё идёт на убыль, Сереет всё (как серо и бездонно К утру — в покойницкой — лицо того же дона), Имеет все пределы здесь и сроки В стареющем материальном мире. И разве что в тринадцатой квартире Никак, никак не разложить пасьянса Бессонной ведьме на амфетаминах. Бледнеют запрокинутые лица, Как подкладные судна из фаянса. Чем озарённых или чем томимых Найдёт их утро? А пока клубится Последний сон над синими губами. Ещё дрожат под замкнутыми лбами Незримые видения — и тают, В который раз так и не дав ответа… И на стекле, как плесень, прорастают Лишаистые пятна полусвета.