Опыт
Шрифт:
– У нас новенький. – Через некоторое время заговорил Ян, чтобы нарушить молчание, сделавшееся уже нелепым.
– Это случайно не тот, что идёт за нами следом вместе с Сидоркиным и Скуратовичем?
Ян оглянулся и увидел невдалеке вышагивающих одноклассников, самых задиристых, а вместе с ними и новичка.
– Тот самый. Собственной персоны.
Ян был рад, что нашлась тема для разговора, но внезапно почувствовав угрозу от идущих за ними парней, ускорил шаг, заодно подгоняя и Леру. Он не мог объяснить возникшую уверенность, что они идут целенаправленно за ними, и что встреча их хорошим не закончится. Есть люди, от которых лучше держаться подальше, и двое одноклассников принадлежали именно к их числу. Всегда игнорировавший их, даже презиравший за образ жизни, за ограниченность и пустоту, Ян избегал неприятного общения с неприятными лицами, тоже сторонившимися его и Леру, но уже по своим причинам. До этого дня между ними был негласный
Лера же шла спокойно, ничем не высказывая свой страх. Она казалась равнодушной и отстранённой от сальных шуточек, адресованных не кому иному, как ей и её спутнику. Ян же думал об унижении, об этой стадии, через которую проходят все подростки. Школа – это скопище подростков, которые ещё в этой жизни ничего не представляют и ничего не значат для общества. И каждый пытается самоутвердиться; кто-то за счет личных достижений, саморазвития и самореализации, например, как Лера и её творчество, а кто-то за счет других, за счет принижения и моральных издевательств, помогающих казаться значительнее за счет физической силы и слабости других. Для них слабый – это одиночка, и не важно, что он выше в плане морального и интеллектуального развития, главное, он один, его индивидуализм и непохожесть выделяют его, делая мишенью для тех, кто жаждет крови и зрелищ. А их жаждут почти все. Жажда рождается от скуки, а та в свою очередь от неприспособленности и неумения правильно распорядиться собой, своим потенциалом и временем. Люди гробят свой потенциал ещё в детстве, живя так, как живут другие, родители, соседи, одноклассники, серая масса, вливаясь в которую, становишься таким же серым и неразличимым. Так проще.
Ян не выделял себя, не ставил выше других, он просто следовал своим наклонностям, пытаясь понять, что он есть и что такое другие, но тем самым, он огораживал себя от остальных, не смешивая себя с общепринятыми закономерностями и правилами. И кого-то это злило – тех, кто так же мучился вопросами «кто я, кто ты?», но кто давно сдался, уже не надеясь найти ответы на эти вопросы и рассуждая проще: я – как все, а все – как я, и если ты не такой, как я, ты – изгой, а значит слабый.
Но Лера не была слабой. Ян да, его задевала небрежность окружающих, их суждения о нём, и другие это видели, пользовались этим, а Лере было всё равно, она смеялась над другими и не боялась это делать в лицо, ошарашивая других правдой и ломанием стереотипов, которые стали неотъемлемой частью людей неумных и отсталых.
Новичок не был просто глуп, он был озлоблен, возможно, на семью, на обстоятельства, но обстоятельства – это химера, иллюзия фона нашей жизни, зависящая от всех, а значит, и ни от кого. Но вымещать на ком то злобу надо, а проще всего добраться до слабых, тех, кого другие не поддержат, а наоборот, будут рады их унижению за то, что они, по их мнению, возомнили себя лучше других.
Унизить можно по-разному: сломать, заставив сделать что-то против себя, высмеять, уязвить, растоптать физически и нравственно, и все методы действенны, если ты к ним не готов. Ян не был готов к унижению. Не перед Лерой, этой новой Лерой, которая внушала ему робость и страх. И не сейчас, когда дружба, освящённая годами и преданностью вдруг стала на путь зарождения нечто иного, настолько хрупкого и эфемерного, что нельзя даже выразить словами. Ян, несмотря на то, что боялся этого чувства, ещё больше боялся его упустить, потерять, потому что понимал, если потеряет, то больше не вернёт, но и дружбы между ним и Лерой тоже не будет, потому что она осталась в прошлом. Это он прекрасно осознавал, как и угрозу, догоняющую их сзади.
Всё произошло мгновенно. Они шли под насыпью железнодорожных путей, как Ян только почувствовал, что падает, а затем услышал запоздалый вскрик Леры, которую оттаскивали от него чужие руки. Над ним, словно проклятие, раздался резкий неприятный гогот новичка, который искренне радовался и наслаждался падением другого. Этот смех и решил всё для Яна, которому показали его красную тряпку. Не слыша больше ничего, кроме этого лающего хохота, не видя ничего, кроме худой длинной нескладной фигуры с шапкой каштановых кудрей, Ян, кинулся на того, кто преждевременно праздновал свою победу, ускользнувшую от него с первым поднятием кулака как ему казалось поверженного врага. Ян наносил удар за ударом, одновременно отбиваясь от рук, вцепившихся в него, и пытающихся оттащить. Сила, в которую он сложил все обуревающие его переживания, все терзания и волнения стала несокрушимой, устрашающей, непреодолимой, именно потому, что Ян не просто отдался злости, он сам стал злостью, безумным гневом, впитавшим в себя всё, что было в нём, в его мыслях
и душе.Ян бил, наслаждаясь брызгами крови, видом рассеченной кожи и волос, перемазанных грязью. Сначала его пытались оттащить, но после того, как оба одноклассника также были опрокинуты на землю, они больше не решались подходить. Ян, слышал, словно издалека, их крики, смешавшиеся с криками Леры, которую он даже не видел, слышал храп и жалкий писк человеческого существа, безропотно лежащего на земле.
Всё это так же резко оборвалось, как и началось. Ян был вне времени, вне пространства, и сейчас две пары огромных рук вернули его в реальность, оглушительную своей умиротворенностью и привычностью. Леры уже не было. Его держали два огромных мужика, по форме которых Ян признал рабочих железнодорожников, а перед ним лежало не шевелящееся распростертое тело, жалкое, нелепое, способное вызвать лишь презрение, чем жалость. Два его одноклассника стояли в стороне что-то крича. У одного был разбит нос, у второго губа. Ян смотрел на дело своих рук и медленно приходил в себя.
Глава 3
Сидя под струёй воды, стекавшей с неё и смешивавшейся со слезами, Лера заткнула уши, чтобы не слышать крика матери, тарабанившей в дверь.
– Открой, что произошло? Он тебя изнасиловал? Открой, я говорю! Или я вызову милицию, серьезно!
– Отстань, ничего не произошло! – Крикнула в ответ Лера, испугавшись угрозы. Мать могла так сделать.
И имела на это полное право. Сегодня Лерина попытка отдаться потерпела феерическое, незабываемое фиаско, выведшее её из себя. Лера винила себя за несдержанность, неосторожность и за то, что дала свободу своей слабости, а та, вдруг почувствовав, что преграда воли снята, хлынула водопадом настоящей истерики, паники, захватившей её на какое-то время целиком и полностью, вытесняя рассудок и осмотрительность. Придя домой в слезах, с потекшей тушью, и размазанной по лицу помадой, в короткой юбке, от размера которой самой становилась неловко, в порванных по дороге колготках – она несколько раз спотыкалась и падала – и наткнувшись на пришедшую раньше времени мать, вместо того, чтобы незаметно пробраться в свою комнату, Лера предстала перед ней во всём своём «великолепии», сдобренном ещё и раздражением от непредвиденной встречи, предполагавшей впоследствии бесконечные расспросы и подробный отчет.
Теплая едва льющаяся струя воды из-под крана успокоительно, словно поглаживая лилась на её волосы, лицо и тело. Живот скручивало от страха, вызывая чувство тошноты, замешанное на опустошённости и обреченности. Эта обреченность всё крепла по мере того, как она прокручивала в голове, тяжелой, словно туда залили цемент, всё, что произошло. А вместе с ней и усиливался и ужас, всеобъемлющий, какой бывает, когда открываешь дверь в комнату и видишь то, от чего неосознанно бежал всю жизнь. И вот этот её личный монстр предстал пред ней, кровожадный, беспощадный.
Все мечты, все грёзы, в которых она жила, стали в один миг до несуразности смешны и неуместны. Она тратила себя на несуществующие иллюзии, питалась ими, жила, верила в них, неистово, даже одержимо, отдавая все свои силы и стремления. Она создала себе образ, несуществующий, наградила его чертами, характером, лишь наполовину одолженным у оригинала, а всё остальное додумала, дорисовала и полюбила его, как своё творение, как то, что произошло от неё. А сегодня этот образ, идол, разбился вдребезги, представ перед ней таким, какой он был на самом деле: зверь, с искаженным в уродливую гримасу, оскалившимся лицом, в котором пряталась безумная сила разрушения и самоуничтожения.
Лера боялась силы, физической, необузданной, деструктивной. Она сторонилась людей, выказывающих её и обнаруживающих в себе зачатки злобы, способной вылиться в насилие. Она не знала, откуда пошло это непринятие телесного контакта, может с детства, когда впервые испытала страх за свою жизнь, беззащитность, и боль не только поверхностную, но и внутреннюю, ту боль, неразрывно связанную с обидой и разочарованием близким человеком. Да, скорее всего с раннего детства, когда мать впервые ударила её, сильно, беспрекословно, выйдя из себя по сущему пустяку. А потом еще раз и ещё, пока Лера не научилась лавировать, уже бессознательно, даже не замечая опасности, по тонкому канату над бездонной пропастью, в которой бушевало, готовое уничтожить её, сломать, материнское безумие, дикое, неконтролируемое, но до поры до времени затаенное, не терпящее непослушания и возражений.
То, что мать безумна, Лера поняла лишь недавно. Раньше эти проблески помешанного разума были настолько мимолетны и редкостны, что выпадали из памяти, как что-то исключительное, как то, что больше не повторится, а потому и не требующее запоминания. Они затерялись в дорогих сердцу воспоминаниях счастливой, размеренной жизни, в которой Лера жила до некоторых пор. Тогда Лера даже не догадывалась о своём заблуждении относительно того спокойствия, окружавшего её, не ведала, что видимое благополучие всего лишь декорация, скрывающая нечто неприглядное и ужасающее.