Орфей в аду

Поплавский судит ровно наоборот: «Мои стихи в „Числах“ вызывают во мне одно отвращение». Он, похоже, не чувствует собственной поэзии, чистого от безобразного не отличает. Да нет, отличает, просто ему нелегко от «сатанинской гордости» отказаться, нелегко принять новую форму аскетизма, нелегко «понятно» и только «понятно» писать для тех, кто не привык к «нагому безобразию», которое он ставит выше. Не может сдержаться — и новое разбавляет «шумом». Он музыку слышит совсем не ту, которой его оправдывают, а другую, именно неуловимую. Ту, что звучит и в «плохих» его стихах, которых не может не быть. Слышит ее всегда, вот это правда. «Классики» никак не осознают, что была она с самого начала, а «разглядевшим» невдомек, что она продолжилась. Фолия замедляется до дрёмы, но фолией быть не перестает.

Когда мы сравнивали Поплавского и Балля, мы делали это не случайно. Один из самых ярких и «резких» (о наскучившем «резком» надо бы пореже — с этим прицелом и повторяем, намеренно) дадаистов писал в 1916-м:

«Я не знаю, сможем ли мы, несмотря на все наши усилия, перешагнуть через Уайльда и Бодлера; не останемся ли мы всего лишь романтиками. Ведь есть и другие пути постижения чуда, другие пути протеста, например аскетизм или церковь…»

Натворив безбожностей, Балль обращается к христианству, любимому им всегда. Обывательская критика не может разрешить это противоречие, усматривает здесь одновременное преклонение перед свободой и властью, пытаясь вписать художника хоть в какую-то систему и совершенно забывая об основе дада — принципе противоречия. Не раскаяние или предательство, а последовательное движение к чистоте и жизни ведут Балля. Как и Балль, ни в чем не изменяет себе Поплавский. Тоже ушел в христианство, но полное мистицизма и гностических искушений. А еще его аскезой, «другим путем», его гвоз-дьми в гроба издыхающих, искорчившихся «футуризмов» (их гибель очевидна была и для Зданевича) стали чистота и понятность (что спустя годы учитель повторит). Сбавить тону. Даже перестать преодолевать Бодлера.

«Нежная девочка… И стихи понимает», — он говорит о любимой. Чтобы прочитать его, понимать в стихах надо не хуже, иначе все рассыпается, пузеля не сложить; разъято, смешано, разбито. Загибаем пальцы: футурист (кубоимажионист), дадаист, сюрреалист, за-умник, (пост)символист. Художник, едва не музыкант. Бестиарий влияний, непрерывное становление. Он всегдапишет как будто очень разно (неподалеку от «педерастов в бане» — «Дева сиреневых слез»), но всегдаузнаваемо. Его «постсимволизм» насыщен «наготой», всего лишь менее явной и откровенной. Извольте: прикрытой. Нарочито бедные рифмы, искажения, «фовистичность», нелепость, небрежность (пропущен длинный абзац о единстве формы и содержания) говорят о том же, о чем говорили дада его и сюр. Может быть, менее ярко, менее щедро, тише. От этого — отчетливей. О чем?

Следует забыть о красоте и уродстве, прямом и кривом: поэзия — активная, действующая простота. Отсутствие власти, как говорил предшественник. Даже власти безвластия. Она начинается там, где кончаются наши определения.

А ГОЛАЯ МИСТИЧЕСКАЯ КНИГА, которую Поплавский мечтал написать, это не только все его стихи, но все пресловутые «человеческие документы» и жизнь, конечно. Испытывая противоположности, он не разрывается между ними, а удивляет цельностью своего опыта. Если угодно, свободным «перетеканием» друг в друга всех его составляющих. Еще раз: эта книга говорит о сути поэзии; не о том, что все напевы милы, а о том, что не можешь писать иначе, даже когда превращаешься в свою противоположность. Поэт «без репутации», вечно незрелый, поэт «делания», мешающий золото с хилусом. Да, подводим к Введенскому, жившему лишь новыми своими стихами. Дело не в том, что последний о детях не пекся, а Поплавский составлял и хранил проекты будущих изданий. Несущественно. Документ Поплавского — черновик, осужденный, но сохраненный автором (не будем о Хармсе). «Ненаписанная статья» с «большими формальными недостатками». Но переписать ее нельзя.

Судьба его (и посмертная, которая важнее) — еще одна часть «голой книги» — говорит, и говорит, и говорит о поэте. Она принадлежит не модернисту-экспериментатору, разрывающемуся между сочными влияниями и эстетиками, а «тому, кто делает», сближает их творимой легендой, заставляет не бороться, но сосуществовать в новом качестве, необратимо воздействовать. Постоянным созданием новых ситуаций, где «классический» потенциал — не помеха, книга Поплавского закладывает основы нового восприятия и понимания. Как и в случае Блейка, Рембо и Хлебникова — очень разных носителей, воплотителей единого: мифа о Поэте. Орфее.

Эта история, именно в связи с Поплавским, продолжается: молодые поэты по-прежнему разыскивают его стихи — и находят все более и более странные. Все загорается новое небо, точки отсчета меняются неумолимо. Вполне вероятно, что и «нагое безобразие», дикое все, насквозь, когда-нибудь станет скрижалью, константой. Не такая уж фантастика: было время — собрание сочинений Ходасевича казалось лишь прихотью. Заняв свое место, стихи Поплавского умрут, конечно же.

Но пока живы. поэмы

Кирилл Захаров

Поэмы

Поэма о революции *

кубосимволистический солнцень

Знаете сегодня революция Сегодня Джек Лондон на улице Не время думать о милой Люции когда в облаке копоти Молнии Зажглись над Лондоном Сегодня знаете, из зори молотом Архангелов куют из топота Дышать учитесь скорбью зорь Позор ночей пойдет на флаги Затем что ваш буфетный колокол Суеты Которым мир кряхтя накрыли Государств добродетельные кроты От резкого ветра морозных ночей, чтоб не протух Будет сталью ума расколот И воздух дней скакнет шипя в пролом стены богов коровьих Метнется к солнцу терпкий дух Аж зачихают с кровью Залпов Довольно роз без злых шипов не потому что вы творцы а потому что из бумаги завтра другие маги в ваши войдут дворцы На столетий заостренных Альпах Наступая старым на крылья <С> тем чтоб плешивить на плечах сильных Не будут модные мешать Годам возвращаться ссыльным Что плаху поцеловать разрешат голове Знаете завтра В барабанной дроби расстрелов Начнемте новый завет Пожаром таким Чтоб солнце перед ним посерело и тень кинуло Знаете завтра Снимем с домов стены Чтоб на улице было пестрей Даром сумеем позавтракать И нарумяниться за бесценок Всюду в Париже и на Днестре Куйте завтра веселее ту революцию Которая не будет потерянным зовом в тумане столетий Которого назвали ругательством В логике ваших прелестей Черной лестницы жизни Довольно сердце гимназистку капризную рубанком приличий стругать Довольно картонную рубашку Носить в селах А под мягкостью пудры душевной Быть образованным троглодитом Ведь каждый из вас проглотил кусочек по-жгучему мудрой нови Из облака далей Жгут По сердцу прошел полотенцем шершавым Видите восторженных младенцев С упрямостью шеи воловьей С сердцем не пудренным пеплом из скорби истлевшей В коро<б>очке собственного пламени Забитой тревогой приличий нелепых И без парика поцелуев на сознанья обшморганной плеши Которое здесь и правильно С сердцем к манжетам не привинченным А только истерически красным Только не стройте домов напрасных Сиянье огромного утра растет как ракета Не заслонить его раскрывающемуся зонтику паркетов От этого света врывающегося А Железобетонная устрица всяких Всяких бездарных ультра Нудно шуршащих кранов Поднимающая себя на воздух Вы улыбку и сердце положившие на экран патологии Звавшие облак души минуткой А в сердце блохастой закутке Тысячу чумей пережившие Вы В облаке минувшего грохота Вы с Заратустрой на козлах Несете картонного Бога так быстро Что с размаха идей отлогих Слетите с земли выстрелом Вам казалось, что вы везете Золотую карету венчальных будней К нежному подрядчику грядущего Это вы одного Заратустру несете От скуки заснувшего Вы Смотрите разбудите концептора Еговы Стрелы тоски в креозоте улыбок В сердце натыкает гуще И архангелы в касках На тенты туманностей Из окон небоскреба горящего столетия Примут прыжки угорелых душ В размотавшихся портянках заношенных истерик Негритянки из Конго Белозубы с Терека Скрижалью благости пастушьей Ударят в морду солнца гонг И с смеха грохотом плетями Болото мерности порасплескав гуманных Пятой шлифованной из облаков Шагнет из вечности революционный год Смотри у космоса икота От прущих плеч и кулаков Как колесо велосипеда На спящий мамонт налетя Землеорбиту год победы В восьмерку скрутит колотя Тогда с седла одноколяски Сорвется гонщик проиграв И затанцует небо блеском Тяжелый шар с кувалдой прав Вы хотели немыслимое Сегодня ложкой машины завтра есть Но глупость глупого палач И колесницы Нови шины Из железобетонной мысли Сделали истерии глиняный калач А пока панели зажглись в Лондоне Там где прошел Джек Лондон А ночью Мы мечом из копоти Архангелов куем из топота

Константинополь, апрель 1919 г.

Новороссийск, январь 1920 г.

Истерика истерик *

опыт кубоимажионистической росписи футуристического штандарта

Истерический всхлип с облаков.

Б. Поплавский

Искариоты, Вы

Никуды

Я сам себя предал

От большого смеха болтаю ногами.

Крученых

Браво я тобой доволен

Пусть художник будет волен

А наука весела.

Ф. Ницше

Моя рука рука глупца: горе всем столам и стенам и всему на чем есть место для украшений и пачканий глупца.

Заратустра. III. ст. 225

Иному ты должен дать не руку а только лапу, а я хочу чтоб у лапы твоей были также когти.

Заратустра. I. ст. 35

| 1 |

У Него пристальная голова, рассеченная пробором с спокойной истерикой в прорезах глаз, холодной, как блики на стали. Она — нечто фейерверочное, форма облачного моста, искривленная нервностью любовной спешки, угорелой суеты бульварной необходимости немедленной жизни. Жесткая немощь его бесподбородочного счастья при блеске наркотического магния въедалась в мрачные обои темных туманностей дней масляно-бесчисленной гладью узкоколейной реки с радужными разводами любовной нефти, стоячей канавы воспоминаний с чудовищным всплеском зоологического страдания, принявшей в свою дымчатую глубь стальные клочья теологических зорь, понтонных могил туч, невидимо бороздящих глубокое русло. Никогда не был этот человек собой, подобно тысяче заспанных смертью и простуженных жизнью агентов гудящего, как фабрика, города; сам был своим некто, на лазурной одежде неба, сине-эмалевом своде проникновенной профанации настоящей скорби чертил, ослепший от мерцания свечей, смеющихся чертей идеального человечества, как школьник мелом на засаленной спине лысого математика — этой зазубренной отмычкой несгораемого шкафа человеческой вечности, выроненной тюремщиком; некто, сожженным огромной слезинкой, граненой из огненной радуги неплачущей скорби Бога; некто, впервые растерявшимся от вопля при взрыве недостроенного пролета сумасшедшего моста человечества с коваными рельсами нервов на шпалах прессованных сердец к колонизированному ангелами солнцу. Чертил со свистом на громком небе моем ракетные орбиты Данииловых письмен.

| 2 |

Рассеченное пробором Око его мутно любило улицу, глотая ацетиленовые улыбки моторного мелькания ее пестро-фугасных глаз, не беременело каторжной скорбью розовых умников, разрешаясь неистово-нежным, к упитанным пульсирующим гудом рабочим асфальтированных рудников багрового отчаянья, чахоточного румянца раскалившихся площадей под мутно-пьяными глазами выпученных на режущие флаги из окон витрин.

Жесткоглазых рабочих, которые в каждое жесткое утро и истерически обязывающий вечер с прокуренных нор шестиэтажного логова, с шахтерной лампочкой кармина на искривленном коме бессоницы и скуки, через вихристые штольни подъемных машин, заплеванные клети социальной трансформации [1] стекали трахомными слезами к вечно простуженному надорвавшимся вентилятором лабораторному <нрзб.> осеянно культурного способа коллективного лечения старого слона человечества, застоявшегося в зверинце у бога, рельсовых объятий бетонного удава, гигиеническим прорезом морщинистого живота, поселковой дороги пасторальному ветру, в визгливо урчащие галереи сводчатым дымом и туманом с ватной прослойкой истерик в крикливом воздухе; с библейскими маяками звезд лиловыми бликами тревожно скрипящих юпитеров, на каплях сырости громоздящихся верст столетиями оседающего потолка усталых небес в ссадинах копоти, царапинах дыма об черные зубы труб, которые нагло скалит улица у подкрашенных суриком губ из крыш. К копотным трамваям, светящимся вагонеткам потно-глыбастого труда, к красно-стремительным взрывам рудничного газа, выкряхтанного сердцами в портянках сволочи, рушащих на плечи сутулых от преющей силы блевотину аккуратного космоса в тысячах тонн шрапнели; к суетно-близкому, как дрель дантиста, маховому сознанию необходимости улыбча-то существовать, томительно намазывая на сверлящее сумасшествие бумажного хлеба маргаринное масло электрического света.

1

Здесь заканчивается второй лист машинописи (начиная с последних трех букв слова «трансформации» и заканчивая словами «в зверинце у бога» текст написан карандашом на обороте листа).