Осколки

Но Кэрри уперлась.

— Я собираюсь посидеть здесь, пока он не выйдет. Хочу увидеть его лицо. И ее, когда она обнимет его в последний раз у двери, перед расставанием. Я хочу, чтобы они знали, что меня одурачить не удалось.

— Не стоит. Погнали отсюда.

Она хмыкнула.

— Домой, кормить твоих чертовых собак и убирать их дерьмо с заднего двора? Твое сочувствие — такая хрень, Натаниэль.

— Ты делаешь только хуже, Кэрри. Поехали.

Ее голова слегка покачивалась взад-вперед в такт движению дворников.

— Я думала, этот сукин сын любит меня. Я думала, Линда — лучшая моя подруга. Он уже много раз трахался с другими, я часто ловила его на этом. Но трах — это одно. Это плохо и гнусно, но и хрен с ним. А это… это вот… господи, они ведь скажут, что у них любовь.

— Может, она у них взаправду есть.

— Ой, заткнись.

— Мы зря здесь торчим, Кэрри.

— Не зря. — Она не отрывала глаз от дома. — Хочу увидеть его рожу.

А я вот не хотел. Я слишком хорошо представлял, как он выходит за дверь, у порога оборачивается, шлет Линде воздушный поцелуй — как это делают влюбленные, проведшие холодный осенний день за стенами хорошо отапливаемого дома, в уюте и удовольствии, зарывшись в одеяла. Поцелуй, конечно, выйдет неуклюжим, совсем не таким, как в кино, но она все равно безмятежно улыбнется, и глаза ее озарит нежность. Я задался вопросом, как давно они вместе — с момента нашей с Линдой ссоры? Или намного раньше? Мне вдруг захотелось выскочить из машины, взбежать на крыльцо и растоптать чертову улыбчивую тыкву. Хуже Хэллоуина не придумаешь.

— Не задерживайся тут. — Я вышел из ее машины и вернулся в свой «Мустанг».

Но Кэрри задержалась. Она осталась там — как верный солдат, обороняющий замок, который уже давно потерян.

Никакой прелюдии, никакой бессмысленной траты времени на надуманные диалоги. Интерьер скуп и суров — подвал. Девушке на первой кассете было чуть за двадцать, у нее было личико как у эльфа, рыжие волосы, карамельного цвета веснушки на щеках. Мужик в нелепой кожаной маске выражался короткими приказами, и она подчинялась. Он всего раз обратился к ней по имени, связывая лодыжки и запястья, — «Элли». Он капал на нее воском от горящей свечи, охаживал ее кнутом из толстой кожи. Существенных физических следов все эти манипуляции не оставляли. Путы ненадолго ослабили, девушку зафиксировали уже в другой позе, рот заткнули резиновым кляпом. Пришли новые люди в масках, помочились на нее, а один — даже испражнился. Она принимала все это с выдержкой тренированной мазохистки, вскрикивая только тогда, когда с ней обходились по-настоящему небрежно и грубо, когда терпеть не получалось.

Я хлебал ром до тех пор, пока меня не окружила стена из ваты, так что, вставляя в видеомагнитофон следующую кассету, я был вполне готов ко всему, что могло там быть. И в своих предположениях я не ошибся. На видео Сьюзен была моложе, укладка отличалась — в худшую, как по мне, сторону. Жаль, что нам не дали времени. Ни мне, ни ей — хотя бы столько же, сколько было у Линды с Джеком. Время сулит доверие. Если бы только мы смогли забыть прошлое, если бы только я не был сыном своего отца. Я не мог отделаться от чувства несправедливости, как будто наши со Сьюзен судьбы разминулись буквально на дюйм. Мы подошли вплотную друг к другу — и не успели ухватиться. Она дала бы мне шанс, а я — заслужил бы ее любовь.

Я наблюдал, как она взяла лезвие бритвы и провела им по своей груди взад-вперед, вырисовывая уродливый кровоточащий «икс».

Глядя в камеру. Прямо на меня.

Глава 13

Худшая черта кошмарных снов — их привычка достоверно мешаться с явью. Бывает, выныривая из мрака, твердишь себе: «Все хорошо, это всего лишь сон, и он уже кончился», — а потом осознаешь, что не все так радужно.

В таком состоянии правда смешивается с вымыслом — и на этот раз, на вечеринке по случаю дня рождения, я оказался проворнее и сумел, юркнув мимо Более-Толстого-Эрни, сцапать ее за лодыжку. Она посмотрела на меня, улыбаясь, с облегчением и благодарностью. Долг мой был исполнен. Но вдруг послышались звуки, похожие на лязг дверной ручки, и со всех сторон меня обступили какие-то люди со злыми лицами, вооруженные ножами и факелами.

Мои глаза распахнулись. Я прислушался к собакам, забыв, что они сейчас у Кэрри. Сон отступил. Что-то еще трепетало на краю моего разума. Похмелье набирало обороты, я все еще отходил от рома. Свет луны пробивался сквозь занавески, когда Саттер и четверо его парней ворвались в спальню.

Они действовали быстро и тихо. Включилась лампа, и двое громил стащили меня с матраса, согнули руки за спиной и заставили встать на колени. Ричи стоял посреди комнаты, окруженный другими неандертальцами. Пещерные люди, одетые в солнцезащитные очки «Рэй-Бен» и костюмы от Пьера Кардена, упирали кулаки в черных перчатках в бока, чуть нависающие над дорогими кожаными ремнями. Они будто скучали — да так, что и серьезное избиение не смогло бы их взбодрить. Саттер хранил молчание.

С одной стороны, он едва меня замечал. С другой стороны, он ясно дал понять, что время, взятое у него взаймы, подошло к концу. Как небрежно с моей стороны, чертовски небрежно. Кожа стала липкой от нервного пота. Я оскорбил Ричи, недооценил его, и теперь он хотел довести до моего сведения, что поступать таким образом — рискованно.

Оглядев комнату, он подошел к книжному шкафу, уставился на полку с томами по философии и мировой истории; недовольно хмыкнул. Открыл Библию, нашел две сотенных банкноты, помусолил их, спрятал обратно. Бесшумно, как одна из тех кошек, что живут в переулке за клубом «Мост», он покинул поле моего зрения и стал обходить комнату.

Я слышал, как он рылся в ящиках позади меня, шуршал бумагами, швырял одежду. Фотоальбомы открывались, пролистывались и закрывались. Когда он добрался до папки с бланками отказов, то усмехнулся. Никто из людей Ричи не сдвинулся ни на дюйм. Мой вес приходился на колени, горящие от старой ожоговой боли.

Ричи наклонился сзади и сказал мне на ухо:

— Святой Августин — парень что надо, но на мой вкус как-то скучноват.

— На мой — тоже, — пробормотал я.

Оба бандита резко дернули меня за руки, и я бы вскрикнул, если бы один из них не зажал мне рот ладонью размером с бейсбольную рукавицу.

Я переместил свой вес и потянулся вперед, словно расслабляясь. Мне нужно было еще три дюйма — достаточно места, чтобы отвести руку назад. Пусть хоть запястье сломаю, главное — добраться до горла того парня, что загораживает задом ящик стола, а уж потом достать оттуда, из ящика, что-нибудь острое.

Но на самом деле не было и необходимости думать об этом: Ричи был болтлив, и он пришел, чтобы поговорить на своих условиях. Это было приемлемо. Стоило помучиться, если по итогам нашей беседы правда всплывет.

— Мне особенно нравится цитата: «Нужда не чтит закон». Ее я еще в детстве услыхал, от отца. Возможно, твой старик тоже чему-то такому тебя учил, Натаниэль. — Выступив на шаг вперед, Ричи встал меж двух троглодитов, сложив руки на груди и глядя на меня сверху вниз. Мы могли бы стать идеальным комическим дуэтом. — Как у тебя отношения с законом, а? Судя по твоим действиям, я бы сказал, что ты без угрызений совести можешь преступить его — если нужда такая есть. А в последнее время нужда у тебя прямо-таки зудящая, и мне это не по душе. Ты за мой счет слегка самоутвердился, не так ли? — Верный обычаям, Ричи ожидал от меня внятного ответа и жестом приказал своему мордовороту дать мне слово. Медвежья лапа отлипла от губ.

— Нет, Ричи, не так.

— Ну, сейчас-то тебе точно никак не самоутвердиться. — Его толстые губы расплылись в скользкой, сияющей улыбке коробейника. — Я не про сей момент, конечно же.

Даже со своей позиции я мог нехило ударить его по зубам. Это был бы невероятно зрелищный ход. Боль в вывернутых плечах быстро становилась невыносимой. По какой-то странной причине мне стало интересно, провел ли Джек ночь у Линды и что они скажут Рэнди, когда тот застанет их вместе утром, и встретит ли Кэрри утро у их дома. Мне было трудно контролировать свой голос.