Осколки

— Дорогая, я все понимаю. Эта дивная пора любви, когда кажется, что вы просто обязаны всегда быть вместе. Но это пройдет, милая. Это всегда проходит. У тебя появятся дети, а у него клуб, охота, встречи с партнерами. К этому нужно быть готовой. И хорошо, если у тебя всегда есть за душой какие-то свои сбережения и умение работать — на случай, если роль почетной матроны окажется не для тебя, — она улыбнулась, как будто знала какой-то секрет Элоизы, а потом отпустила ее руки. Вернулась к своему бокалу. — К тому же, возможно, благодаря твоему примеру Доминик поймет, что лучше взяться за голову сейчас. Ты ведь хочешь, чтобы муж тебя обеспечивал, а не сохранял привычку болтаться на женской шее?

Элль кивнула. Этот разговор выпил ее последние силы, и на секунду девушку повело. Пол перед глазами завертелся, Элль вытянула руку, пытаясь удержать равновесие: «Лишь бы не упасть». Вцепилась в столешницу и потянула себя вперед.

Тошнота тут же прошла, стоило только выпрямиться. Белый свет жег глаза, отражался от наполированных полов и глянцевых столешниц.

Элль узнала свой кабинет в лаборатории госпожи Верс. В храме Рошанны.

На горелке в центре стола стояла пузатая колба, в тесных объятиях стекла кипела и бурлила розовая субстанция. Плотный пар крался все выше, норовя высунуться из широкого горлышка, а в комнате едко пахло жасмином и ладаном. Запах просачивался даже через защитные маски.

— Почти готово, — возбужденно проговорила стоявшая рядом Летиция.

— Ты так говоришь последние три часа, — буркнул стоявший по правую руку от Элль Доминик. Девушка повернула голову.

Жених привалился спиной к столу и читал газету. Маска болталась на шее, халат расстегнут. Дом всем своим видом показывал, насколько ему скучно. В груди Элль свился комок эмоций: обида, одиночество… Это зелье было важно для Элоизы, она работала над формулой несколько недель, пока не создала то, что можно было с уверенностью назвать идеальным любовным зельем. Не просто афродизиак, усиливавший желание, а нечто новое, создававшее настоящую потребность в возлюбленном. Летиция была в восторге и утверждала, что это войдет в историю. Элль опускала взгляд, отгоняя мысль, что и сама бы с радостью использовала этот состав на себе. Она смотрела на Доминика, и понимала, что до боли, отчаянно любит его. Так сильно, что клетка ребер должна была вот-вот раскрыться, подставляя ему под удар обнаженное и беззащитное сердце. Но то же самое сердце подсказывало, что Доминика это не впечатлит. Он просто подожмет губы и вскинет бровь, как делал каждый раз, когда Элль пыталась рассказать ему что-то важное для нее.

Он так и не перебесился с той ссоры несколько месяцев назад, когда Элль впервые сказала, что будет работать на Летицию. Им были нужны деньги, чтобы оплачивать съемную квартиру, покупать еду. Доминик уходил на собрания революционной группы почти каждый вечер и злился, когда Элль просила его найти работу. Тогда Элль все-таки решила принять предложение Летиции. Доминик не скандалил. Просто скривился от отвращения, будто Элль вся вымазалась в грязи и наотрез отказывалась мыться. Так и ходил, но в последнее время с деньгами стало совсем тяжело, и Летиция великодушно предложила сыну поработать лаборантом, видимо, чтобы привить ему любовь к «семейному делу».

— Если бы ты действительно помогал, то дело пошло бы быстрее, — обронила женщина.

Доминик развернулся, бросил газету на стол и вскинул руки, как обычно это делала Элль. Девушка сперва решила, что он издевается, передразнивает, как вдруг почувствовала, что нити в кабинете искривились, натянулись под его неаккуратным прикосновением.

— Что ты…? — вскрикнула Летиция, но Доминик и не думал останавливаться. Магия в воздухе запульсировала, зелье в колбе зазабурлило. Воздух задрожал, стал тягучим и вязким.

— Нет! — воскликнула Летиция. Элль застыла, глядя, как ее зелье бурлит, как лиловый пар темнеет и валит прямо на столешницу, как злорадно улыбается Доминик. Элль разрывалась, не зная, за что схватиться в первую очередь: за схваченные Домиником нити или за зелье.

Она заметила мерцание. По бокам колбы расползались змейки трещин. Девушка успела только поднять руку, а в следующую секунду раздался звон стекла. Руку обожгло десятком осколков, вонзившихся сквозь ткань мантии и платья, как осы. А потом запахло паленым. Горелка разлетелась, и горючее масло разлилось по столу, а по нему, как по ковровой дорожке, заплясали языки пламени.

— Все на выход! — скомандовала Летиция и схватила Элль за плечи, подтолкнула к дверям.

Элль обернулась. Доминик лежал на полу, хватался за лицо и выл. Под его щекой скапливалась лужица крови. Элль вывернулась из хватки Летиции и подбежала к нему.

— Дом! — она схватила его за плечи, а он вцепился в ее руки.

— Элли! — сипел он. Осколок торчал из его шеи, прямо под челюстью.

Элль застыла, глядя на уродливый кусок стекла, сверкавший в багровом пятне из развороченной плоти. К горлу подкатила тошнота. Воздух нагрелся, стал вязким, драл горло, но Элль вдыхала его, превозмогая головокружение. Она лихорадочно пыталась подсунуть руки под плечи Доминика, чтобы посадить его, вытащить его, как будто от этого зависела ее собственная жизнь.

— Элль, уходи, я уже позвала помощь! — кричала откуда-то издалека Летиция. Ее голос тонул в звоне лопавшихся от жара пробирок и колб, а Элль не могла произнести ни слова. Она повторяла имя Доминика, звала его, пыталась докричаться, увидеть проблеск узнавания в его глазах. Его грудь вздымалась часто-часто, а глаза закатывались.

— Нет, стой, — кричала она ему. Стоило на долю секунды ослабить хватку, как Дом выскользнул, повалился на пол. Он рухнул лицом вниз, волосы взметнулись, и на долю секунды показался символ на коже — птица, распахнувшая крылья с длинными перьями. Но тогда Элль было не до странного знака.

Девушка заорала, завыла раненым зверем. Отчаяние и злость жгли ее изнутри. От мысли, что он сейчас погибнет здесь, сердце надрывалось, но осознание, что она просто не может бросить его здесь, чтобы спастись самой, бередило ей душу ядовитыми шипами.

И она сделала это. Обхватила его лицо руками, там, где от шеи к голове тянулись вены и артерии. В пальцы отдала пульсация заходящегося сердца, а кровь побежала быстрее от покалывания магии, что была заключена в цеплявшемся за жизнь теле. Элль не понимала, что делает, но знала, как поступить. Она отдала то, что было для нее дороже всего. Что она лелеяла и хранила в себе, что доставляло ей величайшее счастье и невыносимую боль.

Ее выкрутило болью, вывернуло наизнанку, пронзило холодом. А потом мир померк.

Она проснулась через несколько дней. Летиция сказала, что Доминик выжил. Что все хорошо.

— Как твои дела? — спросила Летиция, когда Эллиот привел ее в комнату, где лежала Элоиза. Летиция тогда настояла, чтобы девушку лечили в особняке Верс. Элль попыталась улыбнуться сквозь разлившуюся по грудной клетке тяжелую боль, но голос Летиции был таким пронзительным, таким заботливым, что слезы сами навернулись на глаза.

— Я не знаю, как это произошло, — залепетала она. — В формуле не было никакой ошибки.

— Я знаю, — Летиция села возле кровати и взяла девушку за руку. — Но ничего страшного. Все обошлось. Ты жива, это самое главное. Мы очень за тебя переживали.

— А где Дом?

— Он очень за тебя переживал. Он зайдет к тебе.

Голос Летиции был полон уверенности. Она еще не знала, что, когда она выйдет из комнаты, Доминика нигде не будет. Он не появится ни через час, ни на следующий день, ни через месяц. А с ним исчезнет и архив формул. Летиция на несколько недель превратится в призрак самой себя, разъяренный, готовый броситься на любого, кто жестом или взглядом высечет в ней первую искру гнева. Потом станет тенью. Полиции и всем остальным Летиция скажет, что Доминик уехал на Архипелаг, со временем она научится уже жить со своим горем. И со своей виной, появлявшейся в глазах каждый раз, стоило ей только взглянуть на Элоизу. От ожогов и порезов не осталось и следа, но проклятье, появившееся в результате их инцидента, пустило глубокие корни. Оглушающая пустота, поселившаяся под ребрами девушки.