Основание

Но любой, слышишь, любой, кто неосторожно уронил на пол хоть капельку из этой бесценной амфоры, должен немедленно умереть, причем не один. С ним должен уйти и тот, кто был в тот момент в комнате, кто был в доме, кто живет в трех кварталах рядом и даже не имеет понятия о том, что ты живешь на свете, – на то она и великая тайна, Роберт, именно потому она и Великая. Все вокруг просто не могут обладать Этим.

С этой Тайной нельзя родиться, поскольку сотворено это не Богом: Бог создал само Основание, а Она выделена из Основания человеком. Мало быть готовым воспринять ее, в куда большей степени нужно быть готовым посвятить в нее кого-то, кому это должно знать. Смерть ждет даже наших родных, если кто-либо из них случайно или намеренно проникнет за наши замки чести, что висят на тех самых окованных сундуках, хранящих тайну. И иначе нельзя, сын. Капля, упавшая из амфоры, равна для всех, поэтому, если ты хоть немного дорожишь близкими людьми, не давай им ни малейшего повода думать об этом.

Тебе трудно все это понять, пока трудно. Можешь себе представить, но я только теперь стал догадываться, как же долго мой отец готовил меня к посвящению и насколько же я тогда был глуп! Должен тебе признаться… – в уголках старческих глаз стали собираться слезы, – что и я в свое время совершил точно такую же ошибку. Отец строил этот дом, мой дом, и я… не удержался.

У Роберта похолодело сердце. Он буравил отца взглядом, а несчастный, ставший вдруг немощным старик только плакал.

– …мне тогда, – горько всхлипывал сэр Джон, – через три года у меня… умерла первая жена и вслед за ней в течение десяти лет еще и три сына. Через пятнадцать лет я было подумал, что проклятие, о котором меня предупреждал отец, уже не действует. Как раз тогда твоя мать и я полюбили друг друга, а вскоре и поженились. Но, – старик громко сглотнул, – в ночь, когда ты родился, твоя мать умерла… Пойми! Если соблюсти ритуал, безбедность существования семьи, рода будет гарантирована на целые века! Стоит только запустить это тайное действо, и остановить его уже будет невозможно. Ритуал всегда должен быть закончен. Потому я и строил этот дом втайне от тебя, Роберт! Потому и запрещал тебе даже смотреть в ту сторону!

– Н-но, – заикаясь от переживаний, горестно простонал Сэквелл-младший, – если бы ты рассказал мне раньше, о братьях, о первой жене, если бы ты объяснил, почему мне нельзя…

– Как же ты не поймешь?! – взвыл, поднимая испещренное морщинами лицо к потолку, сэр Джон, – все это тоже часть ритуала! Ты ничего не должен был знать!

Наступила тишина. Сердце Роберта вдруг стало больно колотить в грудь, словно пытаясь прорваться сквозь преграду и вырваться на свободу. Словно крошечный кулачок его рождающегося сына, тычущий в холодеющую плоть матери, ставшую ребенку пленом и поглотившую его первый крик. Словно окровавленный кулак, бессильно колотящий в глухую каменную кладку странной ниши в том доме, который должен был вместить огромное счастье, а стал причиной горестного безумия.

Теперь пришло время и Роберту быть посвященным, и так же, как его отец, как дед, как доктор Холл, как безумные мертвецы, добровольно заточенные в каменных гробницах, как все они, – стать частью этой огромной безпощадной тайны и вечным сосудом, где будет она храниться.

Глава 7

Они остановились на ночлег в пригороде Риги, в маленьком нежилом доме возле дороги, по договоренности переданном в пользование хозяину близлежащего жилья. Этот краснолицый усатый человек не отличался разговорчивостью, плату брал вперед и ставил непременным условием кормежку постояльцев через дорогу, у себя дома.

Постояльцев было немного, и это не удивило Свода. Чаще всего путники останавливались на шумных постоялых дворах, где было тепло, многолюдно, а значит, относительно безопасно.

Но Ласт Пранк не искал шумных мест, а потому, уплатив цену, равную стоимости ночлега в самой Риге, поставил краснолицего усача перед фактом, что трапезничать они будут в снятом ими доме, а утром уйдут когда захотят. Пусть-де хозяин поторопится и как можно скорее соберет им и ужин, и завтрак. Усач, пересчитав деньги, кивнул и лишь попросил, чтобы цена за ночлег осталась в тайне от его соседей.

Изнемогая от голода, Свод отправил своего верного спутника за провиантом, а сам улегся на скрипучую деревянную кровать у печи, надеясь подремать. Нужно сказать, что это ему удалось, хотя навязчивые гастрономические фантазии, превращаясь в кошмары, не раз заставляли его вздрагивать. Однако дом согревался, потрескивали поленья в печи, метались по потолку тени от огня светильника, и в душе усталого путника вдруг наступило такое умиротворение, что спохватился он только в момент, когда груженный провиантом Казик открыл дверь. Свод, поднимаясь с кровати, посмотрел в окно. Наступала ночь.

Младший Шыски был расторопен и исполнителен. Он прекрасно понимал, что теперь его жизнь будет целиком зависеть от пана Свода. Общались они мало. И не только потому, что говорили на разных языках. В случае острой надобности они привычно использовали жесты, мимику и некую гремучую языковую смесь. Общение же не ладилось потому, что пан Рычы, да и сам Казик, так неожиданно оторвавшийся от отцовского дома, все больше уходили в свои мысли.

Младший Шыски ловкими, быстрыми и какими-то по-домашнему привычными движениями разметал по столу нехитрые сельские яства. При этом он очень выразительно молчал, не поднимая глаз на Свода. Короткий сон притупил голод, и Ласт Пранк вдруг почувствовал что-то неопределенное, неосязаемое, то, что накладывало отпечаток на действия Шыского.

Закончив с «сервировкой» стола, тот перебрался к печи. Так же быстро справившись и с этой, привычной для него работой, слуга сунул руки в деревянное ведро с водой, вымыл их и, вытираясь о подол рубахи, торчащей из-под распахнутого зипуна, подошел ближе к свету:

– Што не яси, пане?

– Я, – не сразу ответил Ричи, отмечая на лице Казика плохо скрываемое беспокойство, – прасыль тъебя руским всегда сказать.

– Трэба, …нада, – поправился Казик, гуще чем всегда перемешивая все известные ему языки и наречия, – есці. …ит, плиз…

– Хэй! – вскрикнул Ласт Пранк. – Шьто не так, Казимежь? Шьтости сделалась? Слючилса?

Шыски решительно шагнул к столу. Было заметно, что он обрадовался вопросу и ждал его.

– Пане Рычы, – переходя на заговорщицкий шепот, стал опасливо озираться по сторонам слуга, – слухай. Калі я хадзіў да вусатага за вячэрай, то суседу яго дапамог каня лавіць. То ён сказаў, што тут бяда.

– Стап, стап, Казы-ык! – поднял руки Свод. – Не бистро! Ты тарапильса. Мне нада понамайет. Руски кажи.

– Бандзіты тут, пан Свод, – без лишних церемоний выдохнул Казик, – разумееш? Хата э-э-э, дом гэты ў старане стаiць, а вусаты з тацямі сябруе, друг бандзітам, ясна? Еслі хто едзе з грашыма, тось, з дзеньгам і без аховы, ці без рэкрутаў альбо проста каго з вайскоўцаў, гэты краснаморды селіць іх тут, а вярхач ліхіх хлапцоў, Кудзеяр, пасля дзеліцца з ім грашыма! О, якiя справы, пане.

– Еxpect, – выпрямился с догадкой на лице англичанин, – жьди, Казимеж. Хатцу, ньет, хатшу ешо спросит: ты сказат, шьто здэс, этот дом потом приходят бандитсы?

– Не проста бандзіты, пане, – не удержался Шыски, – чэрці! А галава ў іх, кажуць, насамрэч асмадзей нейкі! 29

– …бандиты, – настаивая на своей версии и не углубляясь в значение нового загадочного слова, продолжил Ласт Пранк, – и раб… грабьят ношью трэвелэз, …путников?

– Хм, грабяць, – хмыкнул Казик и тут же добавил: – Што ім толькі грабіць? Трэ каб ніхто не ведаў пра гэта. Забіваюць яны трэвелаў, пане Свод. Такіх, як мы, і забіваюць, і ў лесе закопваюць. А вусаты гэты дык і ўсіх суседзяў сваіх тут за горла трымае. Калі хто што раскажа, так ен гразiцца хату спаліць таго і жонку з дзецьмі забіць.

29

Асмодей – злой дух, дьявол, Сатана, бес.