Остров традиции

А крепкие дяди уже возникли за спиной Конрада и пребольно щипали за задницу.

– Это чё за мурзик?
– спросил один другого.

– Командировочный, - прозвучал приговор. Бабёха на деске прекратила писать и превратилась в каменную бабу.

– Слышь, ты, чушпан, - втолковывали Конраду, уже держа его за горло.
– Выход там где вход. Считаем до двух. На счёт два рюкзачок к горбу приколем.

Судя по всему, честные люди, правду говорят. Конрад сразу углядел, где выход, и уже на счёт "раз" был в дверях.

– Стоять, сука, - послышался трубный глас, способный выбить все стёкла в окнах первого этажа, кабы те уже не были выбиты. И Конрад стал. Он имел дело не с недотёпой-однополчанином. Тем более во дворе гостиницы курили ещё двое в таких же ярких куртках.

У деска стоял - судя по осанке и перепаханной харе - Пахан-предводитель. Крикнул сейчас не он - шестёрка-телохранитель угадал изменение настроения шефа по малейшему колебанию затхлого эфира. Сам же Пахан изучал оставленную спугнутым фраером ксиву и был ей донельзя огорчён.

– Органик, - прохрипел Предводитель. Хрипел он не так захирело, как имел обыкновение Конрад, но весомо и внушительно, как вокалист блэк-метала. Когда-то, наверно, сеансами гипноза кормился.

Правда, Конрад был слабо внушаем, но разобрался, что Та, Что Стоит За Левым Плечом, решительно вышагнула из-за плеча и повернулась к нему безносой ряхой. Органик - значило "сотрудник органов". Красная книжка - красная тряпка для этих мускулистых быков, а её обладатель - не тореро.

Не трогаясь с места, Конрад защитно скрестил ноги, потешно зашурудил руками перед детородным органом и расплылся в натужной улыбочке. Поражение начинается с утраты естественности поведения. Эрнст Юнгер.

Конрада под руки, стиснув бульдожьей хваткой, повели в номер, очевидно, снимаемый паханом. По дороге его ткнули под микитки, пнули в бок, отвесили поджопник. Конрад болтался из стороны в сторону, как берёзка на ветру, заплетался отнявшимися ногами, неслышно поскуливал. Он совершенно забыл, что надо умереть, как мужчина, но в силу онемения членов и отнятия языка лишних звуков не издавал.

Пахан не отказал себе в удовольствии с комфортом раскинуться на стуле. Он вальяжно затянулся импортной сигарой и со значением помахал ею перед самыми глазами пленника. Было ясно, что сам он вопросов задавать не будет.

Конрада встряхнули как мешок картошки, и как картошка посыпались куда-то его внутренности.

– Ну говори, сука, - сказали откуда-то сзади.
– что ты делаешь в городе?

Конрад засипел, но издать звук не сподобился. Тут же он получил, скорее всего, по почкам - он не знал точно, где почки находятся.

– Вынь гвоздь изо рта, - приказали сзади.

– Х-х-хозяйка из п-посёлка N п-послала за п-п-продуктами, - вдруг вырвалось у Конрада неверным козлетоном.

– У-у, сука! Продуктиков захотел, - сказали сзади и хотели, наверное, вновь звездануть по почкам или чему там ещё, но Пахан предостерегающе поднял руку и глубоко задумался. Думал он с минуту, в течение которой Конрад наверняка растянулся бы во весь рост на полу, если бы его крепко не держали.

– А как зовут твою хозяйку?
– прохрипел, наконец, пахан, пуская дым из ноздрей.

– Анна, - отозвался сдавленный фальцет и шёпотом добавил: - Анна К- К- Клир.

Пахан вновь затянулся и грозно-вопросительно взглянул поверх головы Конрада. Бульдожья хватка сразу ослабла.

– Как ты сказал? Анна Клир? Доказать можешь?

Конрад закивал, но выдавить из себя звук не сумел.

– Обыскать, - велел Пахан.

Одни проворные руки в мгновение ока прошлись по всем карманам Конрада, а другие услужливые руки пододвинули сумку-каталку, давеча забытую им у Дитера.

– Есть список продуктов, - сказал угодливый голос сзади.

– Дай сюда, - распорядился пахан и углубился в чтение засаленной мятой бумажки. Наконец, он изрёк: - Её почерк, вроде.

– Если что, мы сличим, - произнесли сзади.

И Конрада оттащили в соседний номер и закрыли одного, предварительно связав за спиной руки. Целую, как показалось, вечность, он пролежал на холодном полу, после чего вдруг послышались шаги, и вервие на его запястьях вмиг ослабло.

– Повезло тебе, - с нескрываемой досадой сказал тот же голос.

Затем Конрада вновь препроводили к Пахану. На сей раз его не волокли, а бережно поддерживали.

– Передай Аннушке привет от ...
– Конрад не воспринял, от кого, и впоследствии так и не смог вспомнить. Погоняло как погоняло.
– Завтра вечером приходи к складам на улице Энгельса, дадим всё, что она просит. Со скидкой. А сейчас - исчезни.

Конрад, не веря своему счастью и не видя ничего вокруг, засеменил туда, где по его расчётам должна была быть дверь. В расчётах он, конечно, ошибся, но никто им уже не интересовался, и наконец, он нашёл путь наружу, в холл.

– Каталку забыл!
– крикнули ему вслед.
– Завтра получишь, вместе с товаром.

Землемерное училище имени Хрубеша - старейшее в Стране Сволочей. Высочайшее Повеление на основание оного имело место в один год с пуском первой в империи железной дороги, отвели для него усадьбу в пух и прах проигравшегося графа Кизеветтера, отслужили благодарственный молебен. Сперва дела его шли ни шатко ни валко: казённокоштные воспитанники, сироты павших за Отечество унтер-офицеров учились из рук вон плохо, из-под розог, а своекоштных было мало - всё больше инородцы с западных окраин. Казённокоштных определяли в Геодезическое Управление при Главном Штабе, своекоштные сами себя определяли в повстанцы, за свободу народа своего сражаться шли. Недоимок за училищем числилось немерено, и на семнадцать лет оно вообще прекратило существование, и лишь с объявлением земской реформы учредили его вновь. С тех пор воспитало оно немало людей достойных и заметных. Иные потом в сельскохозяйственную академию пошли, иные в бомбометатели, иные и туды, и сюды. Например, Людвиг Хрубеш, землемер и пароход.

Говорили - раньше эти лучшие и достойнейшие на доске почёта висели, на веки вечные. Но когда однажды стекло на доске разбили, украсились их физиономии нехорошими словами, рогами и бородами, а иные портреты и вовсе пропали.

Землемера из купленной намедни книжки среди них не было.

Конрад сидел на лавочке, ждал директрису училища - она, как ему сказали, в гороно отъехала. Глядя на резвящихся во дворике типовых хамов и прошмандовок в форменных тужурках, он прокручивал в неутомимой башке один из последних базаров с Профессором. Немудрено - он касался народного просвещения.

Конрад начал тот базар с того, что школа - самое мифологизированное в Совке учреждение. Сознанию большинства сограждан рисуется какой-то мрачный Тартар, где церберы с указками в руках измываются кто во что горазд над беззащитными детишками.

– До определённой степени верил в этот миф и я, пока восемь лет назад сам не встал к учительскому столу, - признался Конрад.
– Встал, в отличие от моих сокурсников, не по воле случая, не по капризу распределения (чего стоило мне, крепостному молодому специалисту вырваться с предыдущей столоначальнической работы, где по закону целых три года я должен был ждать Юрьева дня!) - нет, что называется по душевной потребности. Встал, исполненный самых наиблагих намерений: изо всех сил вытягивать сволочную школу из трясины коммунистического начётничетства, воспитывать подрастающее поколение в духе подлинного гуманизма, сеять... конечно же, Разумное, Доброе, Вечное. Я намеревался в каждом ребёнке видеть неповторимую личность, быть справедливым, участливым, улыбчивым, как рождественский дед. Я собирался изо всех сил любить детей и рассчитывал на взаимность.