Остров традиции

– А ведь интересное то было время, - сразу вспомнил Профессор.
– Время реорганизаций и концептуальных революций. Радетели "гуманистической педагогики" в пух и прах долбали дундуков-ретроградов из одиозной Академии педнаук. Шла широкомасштабная кампания по внедрению опыта "учителей-новаторов", нетрадиционных игровых методик, "педагогики сотрудничества". На одной представительной конференции под рукоплескания зала было даже принято постановление, запрещавшее учителям оскорблять и унижать человеческое достоинство детей.

– Увы, собравшиеся (сами, в массе своей, никогда не входившие в класс с журналом под мышкой) почему-то забыли принять постановление, запрещающее детям оскорблять учителей, - подхватил Конрад.
– А также о том, что реальный рабочий день учителя должен быть не 12 - 14 часов, а восемь, как у других белых людей. И о том, что за свой кровавый труд учитель должен как белый человек получать. И о бесперебойном снабжении магазинов продуктами, коль скоро спецраспределители для учителей не предусмотрены. И ещё много разных хороших декретов забыли издать лучшие друзья совдепских детей. Между тем, дети не торопились становиться лучшими друзьями совдепских учителей. А почуяв единодушную поддержку широкой общественности, даже самые робкие и послушные паиньки ощутили себя зрелыми, неповторимыми, самодостаточными личностями, которым указчики и командиры ни в каком обличье не нужны.

– Увы, в общении с детишками одних пряничков мало - кое-где и без кнутика не обойтись. Тут я с вами согласен, - поддакнул Профессор.

– Буквально через месяц моего шкрабства это "кое-где" слишком стало напоминать "везде". Мои добродушные интонации дети всегда воспринимали не иначе как сигнал "встать на уши". В знак большого расположения они даже стали ставить мне на переменках подножки: свой парень, в доску свой... Безобидные попытки вывести детей из-за парт приводили к превращению "гуманитарного" кабинета в необорудованный спортзал. Игровые методики ни в коей мере не помогали овладеть вниманием класса. Современным малышам больше нравится пристенок с "кругляшками" на фантики от жвачки, чем турнир эрудитов на оценку.

– А потом, сколько я знаю, стали играть на "грины", на баксы... Разве опытные коллеги не объяснили вам, что лучшая методика - та, которой владеешь?

– Так я не владел никакой. Рутинные, но испытанные многими поколениями методики давали совершенно идентичные - плачевные - результаты. И вследствие своей полной организационно-педагогической беспомощности рождественский дед быстрыми темпами стал превращаться в фельетонного совкового шкраба-держиморду, злющего цербера. Уроки напролёт мне приходилось лаять и кусаться. Вот только на результатах это почти не сказывалось. Меня стали ненавидеть, но манкировать не перестали.

Воспоминание 3 (8 лет от роду). Невыспатый и голодный препод иностранной мовы Конрад Мартинсен старается переорать развесёлый четвёртый "В". Да-да, ему противостоят не усатые, плечистые десятиклассники, а скопище десятилетних шмакодявок чуть выше парты, тонкошеих октябрят. У доски, не обращая особого внимание на учителя, канителится двоечник Унцикер из многодетной семьи алкашей. Он вполуха слушает вопрошания и настойчивые призывы повторить фразу "This is a pen", после чего нехотя изрекает язвительно: "Сиси пен".
– "Сиськи-масиськи", - отзывается с места его закадычный друг Вебер, парень сообразительный, но неуправляемый, и на радостях швыряет в Унцикера комком бумаги. Унцикер ловит и бросает назад. Класс гогочет и улюлюкает. Учитель орёт что-то типа "Keep silence", но его сиплый голос тонет в звонком оре класса. Тогда Учитель за руку вытаскивает Вебера из-за парты и затыкает его в угол. Оттуда Вебер строит такие умильные рожи, что класс грохается от смеха, и пока Конрад пытается спрашивать кого-то с места, Вебер покидает предписанное ему место наказания и за спиной Учителя обменивается дружескими тумаками с Унцикером, после чего пускается волчком по всему кабинету и кричит классу "Хошь, анекдот расскажу?"

Учитель Конрад с трудом излавливает неслуха и волочёт к доске. А там прыгает на одной ножке уже позабытый Унцикер. "Повтори, что я только что сказал!" - переходит на ридную мову горе-педагог. "Сиси", - громко откликается Вебер, которого Учитель крепко держит чуть выше локтя. "Сиси", - гордо повторяет Унцикер к всеобщему восторгу класса.
– "Я серьёзно", - истерит Учитель".
– "И мы серьёзно", - отвечают Вебер с Унцикером.

– Бумс!
– Учитель в сердцах сталкивает Вебера с Унцикером лбами, после чего руки его отпускают обоих охламонов и бессильно повисают. Охламоны опрометью бросаются вон из класса, под смех и топот всех прочих. Учитель запоздало кидается вслед беглецам - по инструкции учеников ни в коем случае нельзя выгонять из кабинета, мало ли чем они займутся в коридоре?

– итак, Конрад, бросается вслед, но задевает своим копеечным свитером за дверную ручку, рукав смачно трещит и рвётся. Класс от восторга неистовствует. Урок - если это действо можно было назвать уроком - окончательно сорван.

– И так детки вели себя изо дня в день, из класса в класс. И только у меня, - продолжил рассказ Конрад.
– Ребёнок даже в потёмках распознает мягкотелого и бесхребетного, сколько бы тот не добавлял металла в голосе и грохота в топаньи ногами. И поневоле приходилось мозговать: уж если эти первозданные, "естественные", не обременённые жизненным опытом существа откликаются на силу (пусть не только физическую) скорей, чем на добро, значит... Не успел я додумать эту мысль до логического конца, как грянул гром. Вебер пожаловался папе, что у него-де головка болит и объяснил, почему. Вебер-папа незамедлительно обратился в прокуратуру.

– А вы как же? Вы-то кому надо пожаловались?

– Беспощадная совесть тут же крепко сцапала меня за шиворот и потащила на покаянную исповедь - в кабинет завуча. Завуч был милейший "интеллигентнейший" человек, фанат своего предмета, знаменитый на всё гороно методист. Старый добряк схватился за голову: "Без рук, понятное дело - никак, но надо же знать - кого! Посмотрел бы в журнале: у Вебера папахен-то - журналист..." Действительно, через пару дней о моих зверствах написали в газете, а ещё через день меня с пристрастием допрашивали. За рукоприкладство могли дать до года, и не факт, что условно, но я ни словечка не молвил в защиту своей шкуры: я не сторонник битья детей и был готов понести заслуженное наказание. Спасибо дружному педколлективу - отстоял, взял на поруки (все знали цену и Веберу-младшему и учительскому хлебу). Сердечно отблагодарив добрых моих коллег, я кое-как домучился до конца учебного года и - подал заявление об уходе.

– Ну и какова мораль?
– недовольно буркнул Профессор.
– Давайте колотить детей почём зря?..

– Мораль проста. Все, кому не лень, критикуют, скажем, программу по литературе, но никто не берёт на себя смелость засесть за разработку новой программы. И, зазывая интеллигенцию в школы, сами предпочитают оставаться на прежней вахте.

– Но ведь есть же педагоги от Бога! Искру Божью не заменят никакие методические штудии, ведь педагогика - не наука, а величайшее из искусств...

– Искусство манипулировать людьми... Да, да... Только вот беда: сволочной школе одновременно требуется более миллиона учителей. Мыслимо ли, чтобы на коротком историческом отрезке вдруг уродилось более миллиона сухомлинских? И вакантные места занимают не дряблые прекраснодушные рохли, а кремнёвые и цельнометаллические рыцари без страха и упрёка.

– То бишь изуверы-инквизиторы со стальным блеском в пустых глазах...

– Это - вторая категория людей, приспособленных к работе в сволочной школе. Тут ничего не попишешь - закон естественного отбора, тем более, что естественный отбор осуществляют, как правило, не гадюшник-педколлектив и не мафия-администрация, а - дети.

– Позвольте, но ведь в "несовдепской школе" тоже далеко не все учителя - песталоцци. Однако ж детей там не загоняют за парты, не ставят в угол, не орут на них отборным матом, а знания дают не хуже и не меньше, чем в школе совдепской.

– Так оно, возможно, и есть. Только "там" у педагогов куда выше мотивация, чтобы учить, а у детей - чтобы учиться. "Тамошние" дети тоже смотрят вокруг, и не менее зорко, чем "здешние". Но в отличие от здешних они с пелёнок усекают: в жизни намного лучше быть инженером, научным сотрудником или тем же учителем, чем приёмщиком стеклотары или разбойником. Они живут в обществе, где нет такого раздрая между прописями и жизнью... А у нас - как объяснить малолетнему балбесу, что некрасиво обижать слабых, нехорошо красть и необходимо почитать старших? Как убедить, что пример надо брать не с Макса и Морица, не с Чака Норриса и не с Мишки Япончика, а с Махатмы Ганди и доктора Гааза? Или хотя бы вдолбить, что ученье - свет, а неученье - тьма?