Отцы

Фрида улыбнулась. «Все-таки ей любопытно», — подумала она.

— Лизелоттой назвали.

— Гм! Так-так, — сказала фрау Хардекопф. — А ведь, помнится, ждали мальчика? Стало быть, Лизелотта. Это на них похоже. Только бы почуднее! Ли-зелот-та!

Мужчины курили сигары и пили пиво. Они говорили о закончившейся несколько недель назад стачке. Почти три месяца длилась стачка, а результаты ничтожны. Карл Брентен полагал, что можно было добиться большего.

— Предпринимателям легче держаться, чем нам, — сказал старик Хардекопф.

— Конечно, если сравнивать наши и их материальные возможности, — ответил Брентен.

— Теперь, пожалуй, только одно может помочь: всеобщая забастовка.

— А о чем же я всегда и говорил, — сказал Брентен. — Наша сила — широкие массы. Следовательно, их тоже нужно ввести в бой. Ведь я всегда это утверждал, верно?

— По крайней мере металлистам следовало бы примкнуть к забастовке, — сказал Хардекопф.

— Конечно, — согласился Брентен, — и шахтерам тоже. А такая вот забастовка — только бесполезная трата сил. Рабочие небось очень разочарованы.

— Нет, не сказал бы. Но, разумеется, и радоваться нечему.

— Радуются только бюрократы из Дома профессиональных союзов. «Кузница» превратилась в кладбище, где мирно покоятся несколько сот бюрократов. «Просим соблюдать тишину», «Ради бога, тише… тише…».

Фрида тем временем сварила кофе. Сидели за столом, говорили о всякой всячине. Хардекопф спросил Карла о Пауле Папке. Брентен рассказал, что хочет устроить Паулю договор на аренду уборных в десяти увеселительных заведениях. Вильмерс предложил это дело ему, Карлу, но он не желает бросать свою специальность и размениваться на мелочи. Заговорили о «Майском цветке», о том, что рождественский бал в этом году предполагается устроить в залах Тютге. Потом фрау Хардекопф удивила всех неожиданной новостью:

— На рождестве Отто женится. Конечно, на этой самой — на Цецилии.

— Да что ты! — изумилась Фрида. — И где предполагается свадьба?

— У его тещи. Моей ноги там не будет, можете в этом не сомневаться.

— Быстро это у них, — сказала Фрида.

— Да, пожалуй, слишком быстро, — согласилась мать не без сарказма. — Быть может, и тут уж младенец ожидается. Кто знает?

— Странная какая-то девушка, эта невеста Отто, верно? — заметил Карл.

— Более чем странная, — сказала его теща. — Семейство Хардекопфов становится настоящим зверинцем: одна невестка похожа на бегемота, другая — на помесь лисицы с канарейкой.

Эта меткая характеристика вызвала дружный взрыв хохота. Фрида сквозь смех сказала:

— Ну-ну, мама, язычок у тебя все такой же острый.

— Да, стало быть, скоро наш дом совсем опустеет. Верно, отец?

— Что ж поделаешь, — отвечал старик. — Так уж оно водится.

— А на пасху и Фриц кончает ученье, — выпалила Фрида.

— Ты думаешь, и он тягу даст?

— Да нет, мама, совсем я этого не думаю.

— А он непременно уедет. Его дома не удержишь. Я рада, что хоть учение-то кончит. В будущем году в это время он будет далеко, как пить дать.

Мужчины, конечно, заговорили о политике. Последние месяцы не раз казалось, что марокканский инцидент вот-вот приведет к войне. И одна и другая сторона разговаривали в довольно-таки повышенном тоне. А затем «прыжок пантеры» в Агадир. Угрозы воинственного Лемана. Сухой, вызывающий и торгашеский язык англичан. Еще немного — и вспыхнула бы война. К счастью, в последний момент все-таки пришли к компромиссному соглашению.

— Нашей партии следовало бы тверже проводить политику мира, — сказал Брентен. — Речь Бебеля была неплохой, но вопрос о мире следует поставить в центр всей нашей политики. Заявить прямо и ясно: если вы объявите войну, мы объявим всеобщую забастовку. И уже сейчас вести подготовку, чтобы не растеряться и знать, что делать, даже если переарестуют всех наших депутатов рейхстага. Тогда эти господа хорошенько подумали бы, прежде чем пускаться в военные авантюры.

— Полагаю, кое-что в этом направлении сделано, — сказал Хардекопф, он был целиком согласен с Брентеном. — В речи Бебеля уже можно найти кое-какие намеки на такую линию, — продолжал он, — может быть, и войну-то удалось предотвратить только потому, что партия была начеку.

Обе женщины внимательно прислушивались к разговору.

— Неужели действительно мы были на волосок от войны? — спросила Фрида.

— Да, еще немного — и заварилась бы каша, — ответил отец.

— Опасность пока еще вовсе не миновала, — вставил Брентен.

— Нет, на какое-то время миновала, — возразил Хардекопф. — Какая ужасная и бессмысленная штука война! — Хардекопф задумался, он говорил вполголоса, как бы забыв о присутствующих. — Словно мясник, вспарываешь штыком живот неизвестному тебе человеку, целишься, стреляешь… От твоей пули человек без ноги остается, а ты и в глаза его не видел и никогда не увидишь… Безумие… Чистейшее безумие… Да, на войне действительно теряешь разум…

По мнению фрау Хардекопф, всех зачинщиков войны следовало бы предавать суду. Как уголовных преступников, как самых закоренелых убийц.

Брентен ответил ей:

— Нынешние судьи — это такие же зачинщики войны и врагами своими считают как раз противников войны.

— В таком случае их всех нужно вешать или убивать без всякого суда! — воскликнула фрау Хардекопф.

— Только не говори этого вслух, — улыбаясь, посоветовал жене старик Хардекопф.

— Мы не какие-нибудь нигилисты, — пылко пояснил Брентен своей теще. — Мы опираемся на организованные массы. Если мы, рабочие, не захотим, наши правители не смогут вести войну.

— Да никакой войны не будет, — продолжал Хардекопф, — а если она и вспыхнет, это будет началом их конца.

— Или нашего конца. — Фрау Хардекопф отнюдь не была убеждена в правоте своего мужа.

Заговорили о другом. Хардекопф спросил, как дела в магазине. Похвалил сигару, которой Брентен его угостил. Карл откровенно признался: он никогда не думал, что торговля приносит так мало барыша. Столько времени прошло, а он выплатил Густаву Штюрку, и то с величайшим трудом, сущие пустяки.

Фрида густо покраснела и под каким-то предлогом выбежала на кухню. Мать заметила ее смущение. Конечно, она помогает Людвигу, а Карл ничего об этом не знает. Фрау Хардекопф решила, что нужно успокоить зятя, и сказала:

— Ну, может быть, теперь дела пойдут лучше.

— Почему именно теперь? — спросил он.

— Да, стало быть… я полагаю, потому, что… вообще положение улучшится.

— Пока я этого не замечаю.

Это был первый приятный вечер, который Карл Брентен после долгого перерыва провел дома. Раздеваясь, он с чувством облегчения и радости сказал Фриде:

— Как хорошо, что мы избавились от них.

Для полного блаженства он откупорил еще бутылку пива и, ложась, закурил сигару. С удовольствием вытянувшись на мягкой перине и пуская дым в потолок, он сказал мечтательно: