Отступник

– И что, долго будешь стоять, как каменное изваяние? – Пробасил один из бородачей.

– Да все уж. Готов я, так сказать, к труду и обороне!

– Тогда пошли, незачем понапрасну Барина гневить! – Подытожил другой.

И я последовал вслед за рослыми конвоирами. Ну, а как мне их еще обозвать? Так и есть – охрана!

Выйдя за широкоплечим «вонючкой», громко побрякивающим связкой ключей, я оторопел. Под ногами задрожало. Вместо привычной песчаной землицы, взгляд уперся в добротно сделанный мосток из бревен, аккуратно связанных между собой крепким канатом. Под грузным телом здоровяка мостки задрожали еще сильнее. Рука на автомате, во избежание потери равновесия, коснулась натянутого каната, плетенного из тростника и при этом пропитанного чем-то жирным и черным.

Все четыре крепких сруба с высокими двускатными крышами, соединенные между собой дощатыми мостками, своеобразным фортом возвышались над спокойной гладью мутной воды. Каждое строение стояло на мощных сваях, концы которых уходили глубоко в ил. Больше десятка опор под каждой избой! Бревна, из которых были срублены избы рыбарей — толстые, прочные, почерневшие от сырости, таких в местных окрестностях днем с огнем не отыщешь. А тут целый укрепленный форт возвели! Молодцы. Вон и изгородь на берегу из бревен с заточенными концами поставили. Укрепились отлично, с умом к делу подошли. С реки никто не подберется – это стихия рыбарей. А от внешних «нежданных гостей» всегда изгородь защитит.

От крепкого домины, где мило содержали меня, через перекинутые мостки мы добрались до соседствующего здания – точно так же устроенного, словно брат-близнец. Чуть дальше – третий дом, а за ним и четвертый. Вместе они образовывали квадрат, в центре которого, покачиваясь на отблескивающей масленой чернотой жиже, покоилось длинное, проржавевшее насквозь плавучее средство с покрышками, навешенными на боковинах. На борту посудины три оборванца в брезентовых куртках поправляли плетеную из тонкого металлического троса сеть. Видимо, готовились к выходу. Там же покоились огромные багры. Оно и правильно – ту рыбешку, что в реке водится, только этой сетью и остановишь. А лучше еще для пущей уверенности из обреза крупной картечью в башку с мерзкими щупальцами шмальнуть.

У входа в избу крутилось пара женщин неопределенного возраста в серых хламидах. Подойдя вплотную, я заметил, что женщины не просто топчутся у входа, а в поте лица, не разгибая спинушки, законопачивают зияющие щели между бревнами мхом.

Фыркнув что-то на женщин, один из бородачей лениво постучал в низкую дверь. Воспитанный, однако! В небольшое оконце, отварив прочную раму, высунулась помятая рожа с оспинами на широком носу.

Ты глянь! То ли выпендриваются, мол, по уставу живем, то ли и впрямь уж слишком строг их Барин.

– Степан, отворяй калитку! – Прогудел один из конвоиров.

– Хлопцы ужо и с гостем возвратились! Энто мы мигом! – Помятая рожа Степана быстро исчезла в чреве избы.

Дверь, не издав ни малейшего скрипа, отварилась, и покрытый оспинами широкий нос Степана, словно вынюхивая что-то, высунулся наружу. Поводив носопыркой по сторонам и убедившись, что все в полном порядке, Степан жестом пригласил проходить в избу. Хотя, собственно, что должно было быть не в порядке? Они же на своей территории.

В спину ткнули, причем приложились уж очень сильно. Дубиной что ли?

– Двигай! – Пробасил «вонючка».

В отличие от моей темницы, тут было светло – коптя потолок, горело сразу четыре керосиновые лампы. В центре комнаты возвышался колченогой стол, за которым восседал рослый мужчина средних лет, но с уже достаточно припорошенной сединой головой и тяжелым взглядом из-под пышных бровей. Мужик погладил такую же седую бороденку и жестом указал двум бугаям остаться за дверью. Степан бесшумно проскользнул в проем и исчез где-то за огромной печью. Рядом с седым сидел краснолицый, уже раздобревший от выпитого мужичок – обладатель изрядно ожиревшего тела и двойного подбородка. Толстяк был гладко выбрит, и его лицо при свете лам поблескивало потом. Он тяжело дышал, то и дело обтираясь огромной ветошью, лежавшей рядом, на скамье.

– Ну, проходи, мил человек, гостем будешь! Вон, падай туда. – Седой указал на крепкий табурет, приставленный к столу. – В ногах правды нет! – при этих словах Седой изобразил на суровом лице подобие добродушной улыбки. – Вот только этой самой правды нет нигде. Да люди умные говорят, что и до Погибели ее особо не наблюдали. Не любят люди правды. Боятся ее, как огня, а то и того хуже. А вот по мне лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Так что, мил человек, неправду я за версту чую, и раскусить твою ложь смогу, уж поверь.

Я присел за стол, всматриваясь в лицо Седого. Оно выглядело усталым и каким-то осунувшимся. Под глазами выпирали мешки, кожа лица была высохшей, будто ее обладатель натянул маску. Зато глаза светились энергией и неведомой силой.

– Ну, так что привело тебя в Городок Старателей? – Седой вопросительно взглянул на меня.

– Дела есть, только не тут, проездом я.

– То есть? Ты хочешь сказать, что ты не с этими? – Седой прищурился, его глаза блеснули не добро.

– А то и есть, что я не с тем народом, который в городке управителя ухлопал.

Седой растеряно мотнул головой.

– Так вот, мне эти дела ни к чему. – Продолжил я. – На Мост мне надо, а тут такая заварушка на переправе. И что за эпидемия страшная такая?

– Допустим, правду ты говоришь. Теперь что думаешь делать? – Седой, игнорируя мой последний вопрос, задал свой.

– А что тут думать? Товарища своего искать надо, вместе мы через переправу пройти хотели. – Тут я не упустил шанса. – Может, кто из ваших рыбарей видел его? Рослый такой цыган со следом ожога на лице.

Седой напрягся, вытянулся, сжал кулаки.

– А звали цыгана как?

– Гожо.

– Гожо говоришь? Вот цыганское племя!

– Вы знакомы?

– Еще бы! Вот Гожо, ай да сукин сын! Дык, когда-то он мне помог в этом городишке подняться! Что же, друг моего друга и мне друг! – С этими словами Седой, отодвинув крепкий стул с резной спинкой, поднялся и протянул мне руку. – Меня Барином кличут, рад знакомству.

После этих слов напряжение в комнате пропало. Из-за печи высунулся Степан, шмыгая широким носом, водрузил на стол вкусно пахнувшие яства и початый бутыль мутноватой горилки. Добавил к уже имеющимся на столе кружкам еще одну, адресованную мне и с особой аккуратностью разлил огненную жидкость.

А дальше мы пили, ели и очень долго беседовали. Из разговора с Барином я узнал многое о его жизни. В городе он был не последним человеком, а вполне уважаемым горожанином. Завязав с криминалом, стал известным предпринимателем и зажиточным торговцем, который был вхож в ближний круг самого управителя. Как и многие, он исправно платил налоги и щедро отстегивал на содержание наемной охраны. И в отличие от многих других, ставил все свое сбережение на развитие поселка рыбарей, видя в торговле речными продуктами будущее своего дела с достаточно надежным доходом. А посему, когда в городе начались неурядицы, он и его приближенная свита, состоящая в основном из амбалов, вроде тех двух бородачей, отправился сюда, за возведенную по его приказу изгородь. Конечно, он не отрицал, что влиятельная знать городка назовет его, честного торговца Барина трусом. Но в тот момент, когда в городе шли ожесточенные бои, а вместо разъяренного и озлобленно народа на улицы хлынули профессиональные наемники, выбора особо не было.