Озабоченный

– Ого! Камень… горячий какой… а почему бы и нет… надо когда-то пробовать, - так, разговаривая сама с собой, приспустила мои семейники с ширинкой на пуговице, наклонилась к члену, понюхала, лизнула и взяла в рот.

Не знаю, умеючи делала минет Люба или по любительски сосала-лизала как чупа-чупс с мороженным – опыта не имел, - но приятно и сладко было. Какой-то другой восторг, отличающийся классического секса; не лучше и не хуже, просто иначе. Когда появилась первая струйка – предвестник извержения, учительница резко отстранилась, опасаясь срыгнуть от неприятного вкуса, но я, ждущий обратного, желающий вернуться во влажную, тесную, приятно шевелящуюся теплоту, буквально взревел:

– Глотать, сука! – и Люба судорожно обхватила ствол губами. Я схватил её за затылок и насадил на стержень до упора.

Оргазм воспылал с яркостью звёзд безлунной ночью. Толчок – вспышка, толчок – огонь. Люба давясь, задыхаясь, с трудом справляясь с рвотой, высасывала и глотала сперму; лицо побагровело. Не успокаивалась, пока не испила всё до конца. Отстранилась и, тяжело дыша, посмотрела ошарашенными глазами, полными слёз.

– Что это было, а? Петя, объясни, - испуганное лицо с подтёками слюней пребывало в смятении. – Я… не могла отстраниться, а рвать тянуло – желудок наизнанку, думала, вывернется, чудом сдержалась. Я чуть не задохнулась, Петя! И сука… ты меня обозвал?! – только дошло.

– Забей, - отмахнулся я, пребывая в блаженстве. – Не обращай внимания на выкрутасы тела, всё у тебя нормально. И за суку извини, это я в сердцах. Извини, ну, пожалуйста, - сказал и поцеловал женщину в носик. – Тебе понравилось?

Ответ услышать не удалось – впервые заиграл мой мобильник. Мы переглянулись. Я растеряно, а Люба, после слов «ну, пожалуйста» только-только расслабившаяся, встревоженно. Нагнувшись, вытащил из кармана валяющихся на полу джинсов смартфон. Ожидаемо звонила Катришка, ей запрет внушить забыл. А другие люди, кроме сестры и мамы, связывались со мной ускользающе редко. Десятки номеров в память вбиты, а толку? Мы, похоже, обоюдно забыли о существовании друг друга – я и записанные в телефон абоненты.

– Ты у Мишки? – спросила, не поздоровавшись.

– А где ещё? Чего звонишь?

– Ага. Чем занимаетесь?

– Не твоё дело. Дома нормально?

– Ой, какие мы строгие, надо же! Фи. Хорошо всё дома, как обычно скучно… - я промолчал и сестра продолжила. – И ты скучный… ты это, - она понизила голос, - Мишка не рядом?

– Позвать, что ли? – спросил, усмехаясь, но внутренне тревожась: вдруг согласится?

– Не, не, не, ни в коем случае, не вздумай, трубку брошу! – прошипела, испугавшись не на шутку. – Вообще ему ничего не говори!.. На День варенья его пригласил? – и затаилась в ожидании.

– Допустим. Тебе-то что?

– Мне?! А с чего ты взял, что мне что-то? Не сочиняй там у себя небылиц, очень он мне нужен! Я так просто поинтересовалась, - и быстро заговорила на другую тему. – К тебе вчера Доска приходила, а ты ничего мне вечером не рассказал. Чего хотела? Мама, как она уверяет, ваш базар не подслушивала.

Динамик на моём смарте стоит громкий, поэтому разговор слышен был прекрасно. При слове «доска» Люба нахмурилась и принялась внимательно себя разглядывать - ощупывать. Знала своё прозвище, без сомнения. Маленькие груди, не отвисающие только из-за размера, худая фигура со слабо выраженной талией, узкая попа – доска доской, точнее прозвать трудно. Правда, доска простроганная, отшлифованная и лаком покрытая. Симпатичная, в целом, досочка, можно даже сказать красивая.

Результат аудита учительницу не устроил. Ещё больше нахмурившись, подняла с пола халат, бельё, оделась и запахнулась. Подошла к окну и закурила, от меня отвернувшись. Я тем временем разговаривал.

– Ой, Катриш, неинтересно было. Приходила педагогический долг исполнить, поддержать, так сказать. Поинтересоваться приходила, как же я их, белых и пушистых, посмел бросить.

– А ты что? – живо заинтересовалась сестрица.

– А я что? Я правду – матку рубанул, как с плеча, наотмашь…

– И? – не выдержала паузы, как я и надеялся. – Какую правду рассказал?

– Да что задолбали все, видеть их не могу. Ты же знаешь, я обидчивый. – В это время учительница, только что затянувшаяся, повернула ко мне голову. Взгляд её был серьёзен.

– А она что?

– Прости нас, ты не так, мол, наш игнор понял, а на самом деле ждём – не дождёмся, возвращайся…

– А ты? Не тяни давай!.. Вернёшься?

– Я с дуба не падал, сестрёнка, меня и там неплохо кормят. Пацаны нормальные, девки симпатичные.

– Ага, нормальные! Там одни колдыри живут, алкаш на алкаше, нарики как крысы на помойке шастают… а на автобусе каждый день не надоело? Вернулся бы ты, Петюнь…

– Брось, Катриш, люди как люди, как везде. Не верь слухам. А маршрутка не напрягает, ты же знаешь, я – жаворонок. И мама сказала, что ей не тяжело, не обеднеем…

– Дурак ты упёртый! – резюмировала сестрица. – Когда домой?

– Утром. Как только, так сразу. Свечи на торте зажинайте, как проснётесь. Всё, пока.

– А… - хотела ещё что-то спросить, но передумала. Постеснялась, не иначе. – Ага, пока.

– А я ничего не понимаю, - высказалась Люба, как только я сделал отбой. – Впрочем, без разницы, - заключила, затянувшись и выпуская дым. – Значит, ты сейчас у Мишки… Бакланова?
– на всякий случай уточнила. Я кивнул. – Ну ты наглец… - произнесла скорее восхищённо, чем осуждающе. – А на самом деле ты с ним как? Раньше друзьями были.

– То было давно и неправда…

– Нет, ну, в самом деле?

Немного посомневавшись, я решил пооткровенничать.

– Мишка дольше всех ко мне приходил, целый год. И год не появляется. – Ответил я неохотно. – Полгода назад я из всех соцсетей удалился и последнего друга, Мишку, заблокировал… дольше, чем других терпел…

– Терпел?! – изумилась классная руководительница. – Как это эгоистично! Ребят можно понять, они дети! Свои, детские дела, заботы, проблемы. Быстрые знакомства, лёгкие расставания, обиды, обострённое чувство справедливости, влюблённости…

– А я кто? Не ребёнок? – перебил я, напыжившись.

– Ты? – удивилась Люба и, прищурившись, задумалась. – Порой гляну на тебя, а ты совсем взрослый, старше меня… а порой дитё…

– Посиди пару лет в четырёх стенах, лишь с двумя бабами общаясь, повзрослеешь. А ещё если знаешь, что скоро умрёшь, когда чувствуешь, как с каждым днём слабеешь… а, забей. Хватит об этом, - сказал, проследив, чтобы тон был не командным. Прекращать разговор насильно почему-то не хотелось.

Лена загасила окурок, подсела ко мне и запустила руку в мою шевелюру.

– Бедненький, - сказала с сочувствием. – Но всё хорошо кончилось, не правда ли? Не расстраивайся, ты же выздоровел. Даже как выздоровел! – похвалила, потеребив мне волосы.
– Взрослый мужик позавидует… А как, кстати? У нас слухи ходили, что ты… очень круто попал, чуть ли не смертельно болен.

– Ты чем слушаешь? Говорил же, умирал… оказалось, врачи виноваты были. Они таблетками меня кормили, на которых у меня аллергия. Перестал пить и выздоровел, - о ведьме не рассказал бы под страхом смерти.