Париж

Их свидание было не единственным. Дама приезжала за ним на следующий день и еще раз через день. Трижды они совершили путешествие от Нового моста до Королевской площади. Трижды они предавались страстной любви. Он был тогда молод и горяч.

Потом она исчезла, и больше Эркюль Ле Сур ее никогда не видел. Он не знал, кто она такая, и не делал попыток узнать. А зачем? Ему осталось воспоминание о трех волшебных днях, когда он, подобно рыцарю из баллад, переносился в другой мир.

Эркюль Ле Сур постоял на площади, а потом заявил, что пора домой. Повозка только стронулась с места, как он окликнул внука:

– Посмотри-ка на это!

– На что?

– Вон там.

Эркюль указал на точку у самой аркады, шагах в пятидесяти впереди повозки.

– Не вижу ничего.

– Там маленький такой человек, старик, одетый в красное.

– Да нет там никого, дед!

И тогда Эркюль Ле Сур понял.

– Ты прав, – сказал он, – привиделось.

Но он смотрел на старика, пока повозка катилась мимо, и старик тоже смотрел ему в глаза.

Так вот, значит, он какой, думал Эркюль. Обычно Красного Человека видели короли и другие великие личности – перед каким-нибудь трагическим событием, например перед смертью. Но он ни разу не слышал, чтобы старик являлся простым людям.

Что же могло означать его теперешнее появление? Скорее всего, смерть короля. А может, и его собственную.

– Я не удивлюсь, – произнес Эркюль вслух.

– Что? – переспросил внук.

– Ничего.

«Если мне суждено вот-вот умереть, – подумал Эркюль, – то хорошо, что я съездил сегодня сюда и все вспомнил».

– Три лучших сношения из всех, что у меня были в жизни, – сказал он.

– Что?

– Не думаю, что королю осталось долго жить.

– Ну что же, он умрет, зная, что оставил свой след в истории, – заметил юноша.

Эркюль Ле Сур задумчиво кивнул. Что верно, то верно. Но что это за след, пока оставалось скрыто за темными облаками будущего.

– Ни один человек не знает, какое наследство он оставляет после себя, – сказал старый башмачник-философ.

Глава 18

1914 год

Седьмого сентября 1914 года в городе Париже можно было увидеть самое странное зрелище за всю военную историю.

Тома Гаскон, его младший сын Пьер и брат Люк наблюдали это с верхней точки Елисейских Полей – почти с того самого места, откуда четверть века назад Тома разглядывал похоронный кортеж Виктора Гюго. Но сегодняшняя процессия была совсем иного рода. И Тома сегодня высматривал не Эдит, а своего сына Робера.

Дело в том, что французская армия отправлялась на войну.

На такси.

Летом 1914 года в Европе военных действий не велось. С тревогой наблюдая за соседней Германией, которая наращивала мощь армии и флота, Франция и сама не бездействовала. Ее генералами был подготовлен план на тот случай, если вновь возникнет вооруженное столкновение с Германией: двинуться на восток и вернуть Эльзас и Лотарингию. Наступать – вот какой была военная доктрина Франции, вот к чему влек ее дух. Наступать и восстановить честь Франции. Но пока сложная система соглашений хоть и с трудом, но удерживала неустойчивый мир в Европе.

И вдруг неожиданно для всех в Сараеве убивают австрийского эрцгерцога. Какое отношение имело это убийство к Германии или Франции? На первый взгляд – никакого. Но когда Австрия объявила сербам войну, Россия встала на защиту братьев-славян. Германия, состоявшая в союзе с Австрией, была обязана объявить войну России. Россия принадлежала к блоку Антанты и таким образом была связана с Францией. Чтобы избежать войны на двух фронтах, Германия решила быстро раздавить Францию. Германский генеральный штаб во главе со Шлиффеном даже разработал детальный план кампании.

Но не выдвинет ли тогда свою армию огромная Британская империя, чтобы защитить Францию – свою союзницу по блоку Антанты? Может быть. Но в Антанте не имелось четких установок относительно вооруженной поддержки. Британцы могли вступить в войну, а могли и остаться в стороне.

Все решила одна маленькая страна.

А именно Бельгия. Ее создали, когда после падения Наполеона перекраивали Европу. Это была конституционная монархия со скромными королем и королевой. Маленькое, уютное государство, чей нейтралитет признавался всеми без исключения странами Европы.

Крупные французские соединения, готовые к атаке, стояли к югу от бельгийской границы. Германская армия вовсе не желала выходить на них. Но если германская армия пересечет Бельгию, то окажется прямо во Франции, не встретив никаких преград. Дипломатически это было невозможно. Морально – немыслимо. С военной точки зрения – логично.

В августе бельгийский король и его правительство получили от Германии ноту. Она была сформулирована в самых завуалированных и вежливых выражениях. Но смысл ее, ясный как день, мог быть изложен в простых словах:

Нам понадобится пройти через вашу страну и оккупировать ее на время. Когда мы закончим, можете продолжать жить как жили. Надеемся, что вы не будете возражать. Ждите нас через пару дней.

Но бельгийцы возражали. Они сказали, что будут сражаться. Германскому генеральному штабу не приходило в голову, что это маленькое безобидное королевство окажется таким отважным.

А у Британии имелся договор с Бельгией. Там черным по белому было написано, что Британия обязана защищать Бельгию в случае нападения на последнюю. И поэтому Британия немедленно вступила в войну.

Вот так в первые дни августа 1914 года все громоздкие конструкции, возведенные ради сохранения мира старой Европы, с грохотом обрушились одна за другой. Никто не мог предвидеть, что все так произойдет.

К началу сентября Тома Гаскон находился в затруднении. Германская армия, хоть и замедлила продвижение из-за упорного сопротивления бельгийцев, уже вошла во Францию, и ее авангард стоял менее чем в восьмидесяти километрах от Парижа. И каждый парижанин понимал, что это значит.

– Опять повторится тысяча восемьсот семидесятый год. Париж падет. Убегайте, пока есть возможность.

Правительство эвакуировалось. В спешке покинув столицу, оно почти в полном составе отправилось на юг, в Гасконь и крупный порт Бордо, в расчете найти там надежное убежище.

Тома Гаскон с презрением смотрел, как автомобили с руководством страны обгоняют повозки и тачки бедняков.

– Даже если мы решимся уйти, – сказал он Эдит, – я не представляю куда.

И затем случилась удивительная вещь. Новость принес его старший сын Робер.