Партизаны

Когда мы вошли в землянку, стол был подставлен длинной стороной к нарам и накрыт. Снимаю ремень, телогрейку и карабин, и вешаю всё на вешалку справа от двери. Там же в закутке стоит любимая игрушка Малыша — пулемёт МГ-34 и несколько трёсотпатронных коробок с лентами. Несколько ящиков с патронами стоят также и под нарами. Потом достаю из вещмешка сало, банку консервов и буханку хлеба и присоединяю к натюрморту, созданному хозяйкой. Сидящий во главе стола Малыш, невольно глотает слюнки и идёт обниматься с дядей Фёдором, ну а я с Машей, больно мне нужно с бородатыми мужиками обниматься, когда такие женщины рядом. Боевая подруга Емельяна кажется стала ещё статней и красивее, и то ли мне показалось, то ли на самом деле, но грудь у неё ещё больше налилась и потяжелела, а бёдра чутка расширились.

После всех обнимашек, пока Маша нарезала сало и хлеб, Емельян по хозяйски распечатал банку с тушёнкой и, щедро плеснул в три кружки из четвертной бутыли с самогоном.

— Ну, за встречу! — произнёс первый тост он.

Чокнулись, выпили, закусили. И не просто закусили, а можно сказать ополовинили миски, котелки и чугунок с варёной картохой. И если мы с Федей налегали на домашнюю снедь: солёные огурцы, грузди, квашеную капусту, варёную картошку и лук, ну и сало, как без него. То хозяева застолья предпочитали тушёнку и хлеб с салом, ну и Машуня трескала огурцы, аж за ушами трещало.

— А што, комиссара ждать не будем? — Запоздало прошамкал с набитым ртом я.

— А он всё равно не пьёт, да и язва у него, а каши у нас нет, потому и задерживается, не хочет нашему разговору мешать. — Отвечает Малыш и наливает по второй.

После выпитого и съеденного начался неспешный разговор про наши бои и походы, ну и про житьё-бытьё отряда товарища Бороды, ну и естественно про все подвиги, только где-то я это уже слышал. Всё дело чуть не испортил вошедший с мороза комиссар, который начал ворчать про недопустимость пьянки в военное время и разложение боевой дисциплины командиром отряда. Вот только Малыш его быстро осадил.

— Ты не ворчи, Матвеич. А присядь лучше с моими боевыми товарищами, да послушай, что они говорят. Мы с ними в своё время таких дел наворотили и столько фашистов уничтожили, что не сосчитать. На ка, лучше выпей с нами, — плескает Емеля ему почти полную жестяную кружку. В наши как обычно, грамм по сто.

— Выпьем за товарища Сталина! — встаёт Малыш со своего места и произносит тост. Мы тоже повскакивали с нар. Так что пришлось комиссару выпить до дна. Оказывается, что на халяву, да ещё за товарища Сталина — пьют даже язвенники и трезвенники. После третьей мне захорошело настолько, что душа как обычно потянулась к прекрасному. Машуля по какой-то своей надобности вышла, так что оставалось только спеть, и я затянул.

Чёрный ворон, чёрный ворон

Что ты вьёшься надо мной?

Ты добычи не дoждёжься

Чёрный ворон, я не твой!

Слова мы когда-то совместными усилиями вспомнили, поэтому я надеялся допеть до конца.

Что ты когти распускаешь

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь?

Чёрный ворон, я не твой!

Иль добычу себе чаешь?

Чёрный ворон, я не твой!

После второго куплета ко мне присоединился дядя Фёдор и мы продолжили уже вдвоём.

Завяжу смертельну рану

Подарённым мне платком,

А потом с тобой я стану

Говорить всё об одном.

Полети в мою сторонку,

Скажи маменьке моей,

Ей скажи, моей любезной,

Что за родину я пал.

Тут уже не выдержал и Малыш, так что заканчивали мы втроём.

Отнеси платок кровавый

К милой любушке моей.

Ей скажи — она свободна,

Я женился на другой.

Ей скажи — она свободна,

Я женился на другой.

Взял невесту тиху, стройну,

В чистом поле под кустом.

Обвенчальна была сваха

Сабля вострая моя.

Калена стрела венчала

Среди битвы роковой.

Вижу, смерть моя приходит, —

Чёрный ворон, весь я твой,

Вижу, смерть моя приходит, —

Чёрный ворон, весь я твой…

Закончив с пением я услышал, что кто-то всхлипнул неподалёку и, оглядевшись, увидел Машу, которая вытирала уголком накинутого на плечи, красивого расписного платка, слёзы, капавшие из глаз.

— За талант. — Произнёс очередной тост Малыш, снова щедрой рукой плеснув в наши кружки.

— За боевое братство. — Поддержал его я своим тостом. Снова выпили, закусили, обнялись через стол.

— Емельян, а ты как тогда из той баньки-то выбрался? — Задаю я давно интересующий меня вопрос. — Ты ведь в ней до последнего сидел, пока сруб по брёвнышкам не раскатали.

— Стрелял до последнего, — пьяно ухмыльнулся Малыш. — Только шиш им, а не Емеля Малышкин. Мы же не только трубу разобрали, мы тогда ещё и лаз под срубом прокопали, прямо в сливную яму. Вот в этой яме я до ночи и просидел, а потом в лес уполз. На одних руках полз. Ноги отказали, еле из этой ямы с водой выбрался. А в лесу вообще чуть не замёрз. Встать и идти не могу, ползти не знаю куда, забился в какую-то щель, листвы на себя нагрёб для тепла, там и сидел, пока Машин Филька меня не нашёл. А потом они уже вместе меня на волокуше тащили до старого кордона, а дальше уже Маша меня выхаживала. — Ласково смотрит он на жену.

После этих слов, бутыль с самогоном Малыш убрал, а на столе появился пузатый самовар. Так что дальнейшие наши разговоры и песнопения велись под настоянный на травах чаёк, с мёдом и лесными орехами. Ну и комиссар нам почти не мешал, он мирно спал, положив голову в пустую тарелку, иногда подпевая сквозь сон. Ну а после ужина мы с Федей откланялись, забрав комиссара и, заняв, отведённые нам места в соседней землянке, завалились спать. В своё жилище командир пускал только гостей, но не постояльцев, для которых хватало места и в других землянках.

Глава 7

Утро выдалось туманным, как в прямом, так и в переносном смысле. Туман как расстилался по лагерю, так и стоял в головах некоторых индивидуумов. Водки у разведчиков почти не было, это я правильно подметил. Зато имелось главное, это продукты и трофеи. А вот они-то и послужили главным обменным фондом. В партизанском отряде у товарища Бороды, были созданы не только боевые подразделения, а это два стрелковых взвода по тридцать человек, обслуживал их хозвзвод из стольких же невоеннообязанных, а это старики, женщины, дети. Все они стояли на котловом довольствии, и всех их нужно было кормить, поить, лечить, да ещё охранять, хотя как зарядить винтовку и выстрелить, мог почти любой человек в отряде, по крайней мере тот, кто мог её поднять. Но воевать и заряжать оружие не одно и то же, и если осенью отряд Бороды ещё занимался боевой деятельностью, и был «летучим отрядом», то к зиме оброс обозом и стал сидячим. Бойцы занимались в основном только поиском продуктов и охраной лагеря. И если один взвод, разбившись на группы, отправлялся на поиски пропитания, то второй оставался охранять лагерь. Командир отряда раньше тоже участвовал в лихих рейдах и набегах на врага, но вот в последний месяц практически не выбирался за территорию охранных постов. Вот в этом хозвзводе и существовал отхожий промысел. Самогон гнали на нужды медицины, но туда шёл только качественный продукт, а всё остальное утилизировалось (то есть разливалось по ёмкостям и оседало в землянках и других нычках обслуживающего персонала). Сидеть на шее у себя и своих бойцов Малыш никому не давал, все у него работали и что-то делали, но толку из этого получалось мало, боевая и диверсионная деятельность была заброшена.

А ещё стали образовываться семейные пары. Не совсем, конечно семейные, и хотя баб, вдов и молодок было много, но на всех их не хватало, так что в лагере кипели Шекспировские страсти, и некоторые не могли сделать выбор. Если Петя был на задании, то люб был Вася, а если наоборот, то Миша. А тут ещё и комиссар подлил масла в огонь. Привёл ещё группу героев-разведчиков. Вот они и нагеройствовали. Прознали, что тут настоящий цветник, раздобыли горячительных напитков, хлебнули для удали и пошли подбивать клинья. Местным кавалерам это естественно не понравилось, начались выяснения отношений, которые переросли в любимую русскую забаву — стенка на стенку.