Паук у моря

В этом и маячила очевидная, но почему-то тщательно замалчиваемая проблема. Верн не собирался ее обсуждать с кем либо, даже, видимо, с Анн. Но в чем смысл расовой чистоты? Основополагающей теории уделялось не менее двух лекций в день. Слушали, конспектировали, сдавали зачеты. Верн был вовсе не туп (разве что после двухсуточного выхода «в полной боевой» на отроги Хеллиша), решал расовые задачи с легкостью. Но на практике-то…. Безусловно, дойчи в умственном и культурном отношении стоят на порядок выше всех иных народов, это известно даже детям, глупо с этим спорить. Но зачем уделять аксиомам столько учебных часов?

Чистокровных дойче оставалось мало. Видимо, слишком мало. По сути, они существовали лишь в замке, появляясь в Нижнем городе исключительно по государственным праздникам, или в иных немногочисленных официальных случаях. Сам Верн видел истинных дойче регулярно, но лишь потому, что курсантский взвод по графику каждую десятидневку заступал на охрану 1-го Замкового периметра, тройка Вольца, как отличники учебы, усиливали караул у Хауп-ворот[3] замка. Курсанты точно знали, что истинные дойч — живые и реальные, существуют, и весьма недурно выглядят и одеваются. Но, к примеру, нынешняя малышня Медхеншуле подозревала, что истинные дойч — сказка, пусть и не особо волшебная. Да, приезжают какие-то красивые господа на праздники, дарят отличникам учебы подарки, а потом случается торжественный обед. Фасолевый суп с мясом и тутовый клабен-пирог — это здорово, но не сами дойчи эти вкусности готовят, всё это на школьной кухне варится и печется — запах-то, он с утра манит…

Анн куда больше рассказывала о женской части Школ, в мужской половине Медхеншуле она бывала, естественно, намного реже. Но Верн, проведший за забором Школьного квартала полноценные десять лет, знал, что бытие школьников мальчиков и девочек отличается лишь преподаваемыми дисциплинами, составом педагогов (чтоб им башку содрало) и меньшей склонностью мальчишек к накрахмаленности рубашек. Но дело не в этом. Вот если младшее поколение перестает верить в реальность истинных дойч — дело плохо. Государство существует лишь благодаря дисциплине и вере, об этом и Вольц не устает повторять, да и так понятно.

…Взвод звонко бряцал медными ложками, с акульей скоростью уничтожая картофельную кашу с ломтиками жесткой ламотины и половинкой нарезанного куриного яйца. Минута — тарелки пусты, можно пить цикорный кофе с печеньем и коричневым куском тростникового сахара. Четвертый курс — кормят роскошно, это изменилось.

Времена меняются. Об этом говорят все, пока расплывчато и неопределенно. Анн говорит иначе, а она знает, о чем говорит — знать, хитрить и оставаться неповешенной — ее жизнь.

Верн был курсантом-выпускником, почти офицером, и ничего не боялся. Чего бояться бойцу, знающему почти все о войне, бывавшему в опасных рейдах, уже получавшему боевое ранение, ходившему на утлых кораблях Ерстефлотте почти до самых Заливов? Судьба мужчины и солдата — честно сражаться за фатерлянд, честно исполнить долг-ленд, и честно завершить свою жизнь точно в назначенный командованием и богами срок. Ну, желательно завершить попозже и с мечом в руке. Но одного Верн все же боялся. Совершенно незаконно, преступно, малодушно боялся. И ничего здесь не поделаешь. Увы.

Взвод надраивал сапоги, готовясь к строевой подготовке. Верн привычно полировал щеткой обувь, а мысли были странные. Вот что толку мерить черепа и зубы, если враг может быть здесь, в строю, совершенно неотличимый от честных товарищей формой и башкой, сдери ее совсем? Нет, понятно, не совсем враг — за фатерлянд и родной Эстерштайн курсант Верн личный номер 9945 отдаст жизнь, не задумываясь. Но соучастник преступления, следовательно, и сам…. Да ну его к черту эти мысли, это же и не преступление, поскольку…

Кстати, как выглядит черт, которого многие поминают, но никто толком не видел — большая загадка. Вольц по секрету признался, что ему попадалась иллюстрация в библиотечном издании: черт там похож на рослого дикаря-тресго, только совершенно черного, имеющего хвост, копыта и рога. При этом он не вооружен. Абсолютно нелепый зверь с точки зрения биологии — умели древние дойч врагов придумывать, изваяние такого черта хоть в Истормуз ставь — очень назидательно.

Взвод, рыгая и попердывая после завтрака, разбирал учебное снаряжение и оружие. Лично Верну старинный армейский обычай казался устаревшим — что тут рыгать после каши-то? Древние воины питались совершенно иначе, в учебнике упоминают о связках колбас, о непонятном «жарком» с разнообразными подливами, об истинном и несравненном говяжьем гуляше, о прямо-таки десятках куриных яиц на одно рыло и «хлебах, мазанных маслом» — все входило в имперский рацион. Фетте хоть ночью толкни, начнет перечислять блюда и напитки, включая всякие сказочные «шоколадцы и шипучие вина». Да, в старину было с чего рыгать. А сейчас этакие военные традиции откровенно излишни, к тому же они не всех девушек впечатляют.

…— Фронт — лево! Щиты сомкнуть! Шторн, Бекк, трипперные вы львы, щиты выше! Наклон держать! Держать говорю, медузы селезские!

Ругательства, как и шоколадцы — малопонятны, они предания эпохи Первого Прихода. Зато остальное понятно: плечо товарища по оружию не теряем, шаг, укол копья, тяжелый щит не опускать, поворот строя — все разом, единое многоногое существо…

Щит практически настоящий, боевой: многослойный надежный, чуть выгнутый прямоугольник, заслоняющий солдата от подбородка до колен. Качественные ремни креплений, медные заклепки, фронтальная часть усилена, правда, не стальными накладками, а медными. Железо слишком дорого, его на учебное вооружение не тратят. Но вес выдержан — в бою солдат будет пользоваться любым щитом, замена разбитого не доставит проблем — у любой пехотной роты Эстерштайна такие же стандартные щиты и копья. На изготовление щитов идут лучшие кожи лам, внешний слой — отличная свиная кожа, кожи склеены и пропитаны секретными составами. Щитов подобного качества у врагов нет и не будет. Конечно, бой в строю, для которого и создавались стандартные армейские щиты — событие редкое. В коротких стычках и длинных рейдах громоздкий пехотный щит скорее обуза. Но на вооружении состоят щиты кавалерийского и флотского образцов, с ними курсанты проводят не меньше времени…

Вообще-то Верн предпочел бы получить погоны ротмистра. Нравятся всякие зверюги, особенно строевые армейские лошади, коих очень мало, посему получить должность в кавалерии — мечта малореальная. Курсантов обучают верховой езде, но скорее символически. Истомленные лошади из конюшни училища откровенно ненавидят неуклюжих седоков, курсанты отвечают примерно тем же. Верн понимает, что иначе и быть не может — лучшие животные в строю боевых разъездов или на коневодческих фермах. На всю страну едва ли насчитается тысяча верховых скакунов. И это огорчительно, до училища-то думалось…

Много чего думалось, но давно повзрослел. У фатерлянда много проблем. В конном животноводстве, в металлообработке, в научных и научно-магических исследованиях, в… Нет, курсант Ланцмахта должен думать о хорошем. К примеру, у армии отличные вьючные животные. Не все это понимают, но даже пара хорошо обученных лам попросту незаменима в боевом рейде. Да, тяжелые вьюки животные унести не способны, но каждый килограмм груза, снятый с двуногой пехотной спины — уже может решить исход боя. И вообще ламы — умные и понимающие животные, причем не лишенные чувства юмора.

Лично в Верна ламы никогда не плевали. Завидующие товарищи хором обвиняли в знании тайных феакских заговоров — грубоватые шуточки насчет происхождения личного состава не одобрялись командованием, но искоренить поддразнивания было невозможно. Курсант Верн отругивался и подшучивал, но вообще-то…

Иногда странные советы Анн оказывались удивительно полезными. Собственно, почти всегда так и бывало. Правда, насчет строевой подготовки она ничего не советовала, иногда только спрашивает и ужасается. Удивительно забавной и наивной бывает Анна Драй-Фир…

Правильно выполнять утомительные боевые движения и оставаться способным мыслить на сложные темы — вот истинная цель офицерской подготовки.

— Коли! Коли! Резче!

Громыхая тяжелыми подметками сапог, строй наступает, слаженно бьет коварный воздух медными длинными остриями учебных копий. Штатное пехотное копье Ланцмахта носит странноватое название «пи-лум». Оружие в рост человека, почти наполовину состоит из наконечника, в оружии точно определен баланс, точности броска помогает шар-утяжелитель, наполненный свинцом. Отлично пронзает незащищенную плоть визгливых вояк-тресго (или иных врагов фатерлянда), при попадании в щит застревает, противник вынужден бросить защиту, тут-то он и обречен. Практически идеально продуманное оружие этот пи-лум. Проблема все та же — нехватка железа. Учебные копья оснащены медным наконечником, свернутый в конус-трубку, он достаточно остр, вполне готов пронзить мишень из тростникового плетеного мата, да и в неосторожно подставленный зад или ребра человека вонзится почти на полную глубину. Но не выдерживает малейшего поперечного удара. Часть учебного дня курсанты проводят, выпрямляя наконечники в специальных тисках или меняя на новые. Запас наконечников изрядный — вот с чем армия не испытывает проблем, так это с медными изделиями — оружейный «Альстерский Орел» — готов завалить своей продукцией все побережье. Но по сути — это игрушки. С боевыми железными наконечниками на копьях курсанты только в караул и заступают.