Паутина

Наталья расписала мой день так, что в нем не осталось места для раздиравших сомнений и одиночества. Я молча кивнула.

27

Я плакала, прижимаясь к маме, обнимала её нежно, осторожно, всё ещё не веря своим глазам и ушам. Её тепло было таким знакомым и таким неожиданным одновременно. Я вдыхала этот родной запах, ощущала её хрупкость, её лёгкую дрожь, но больше всего – её присутствие.

А мама гладила меня по голове, её пальцы медленно пробегали по моим волосам, и она тихо шептала моё имя.

Сама шептала, понимая, кто перед ней. Ее глаза, все еще полные боли и растерянности, уже утратили столь пугающее меня состояние безразличия. Ее жесты и движения еще были неуверенными, робкими, но главное – осознанными.

– Прости, Лиана, прости… - растеряно говорила она.

Я говорить не могла. Дыхание перехватывало от счастья и тоски одновременно. Одно было неоспоримо – мама возвращалась к жизни. Она возвращалась ко мне.

Я пробыла с ней до ночи, оставив ее лишь на пол часа, когда за мной пришла одна из работниц Центра, позвав на ужин. Я подчинилась распорядку без возражений, подумав мимоходом, увижу ли сегодня Максимилиана. Но его в столовой не было – там вообще были только гости и пациенты Центра. Никто не смотрел на меня вопросительно, но все были приветливы и улыбчивы.

После ужина, просидев с мамой до отбоя, я вернулась в крошечную комнату, которую Наталья выделила мне для сна. Комната действительно была маленькой, но уютной. Тёплый свет настольной лампы, мягкий плед на кровати, на тумбочке — стакан с чаем, который, видимо, кто-то заботливо оставил для меня. Отпив терпкий, но уже знакомый напиток, я обнаружила под блюдцем маленькую записку, написанную твердым, уверенным почерком: «Рад, что ты здесь!».

И не смогла сдержать тяжелой, но искренней улыбки.

Утром за завтраком ко мне присоединилась Марина. Она робко улыбнулась, словно спрашивая разрешения присесть рядом со мной за столик. Я лишь устало кивнула.

Прошлой ночью спала беспокойно, но снов не видела, поэтому чувствовала себя хоть немного отдохнувшей.

– Натальи сегодня не будет, - тихо заметила Марина, - меня приставили к тебе в качестве консультанта. Не против?

– Нет, мотнула я головой. – Совсем не против.

Это было правдой. Марина, хоть и вызывала живые ассоциации с университетом, вела себя настолько спокойно и ненавязчиво, что прогонять ее или возмущаться не было никакого желания.

– Давно ты здесь? – спросила я, чтобы нарушить повисшую между нами тишину.

– Почти год, - призналась она, опуская глаза.

Несколько секунд она молчала, а я вопросы не задавала.

– Меня мама привела, - вздохнув призналась она, - она верит Максимилиану Эдуардовичу. Он спас меня, Лиана. И ее спас.

Видно было, что в глазах Марины при словах о Максе загорелся огонек невероятного уважения и восхищения.

— Что… что с тобой было? — едва слышно спросила я, всё ещё переваривая её неожиданную откровенность.

Марина глубоко вдохнула, на секунду отвела взгляд, словно решаясь, а затем заговорила:

— Я в шестнадцать загуляла… Бросила учебу, ушла из дома… У нас в семье постоянные скандалы были. Мама — бизнесвумен, всегда в делах, всегда на нервах. Отец — журналист, вечно в командировках. Маму это бесило, она хотела, чтобы он был рядом, а он не мог сидеть на месте…

Она пожала плечами, но по тому, как дрогнули её губы, я поняла, что тогда это было для неё куда больнее, чем она хотела показать.

— Потом… я забеременела, — продолжила она, криво усмехнувшись, но в этой усмешке не было радости. — А поскольку вела не самый здоровый образ жизни… случился выкидыш.

Я затаила дыхание, сердце пропустило удар.

— Родители, конечно, были в ужасе. Меня по знакомству устроили на платное в университет, мама и отец вместе занимались этим вопросом…. Хоть в этом… - в ее словах я почувствовала и затаенную боль и обиду, но и любовь тоже.

Я смотрела на неё, вспоминая её на первом и втором курсах — полная, шумная, вызывающая, всегда в центре внимания, с ярким макияжем и громким смехом.

— Помнишь, какой я тогда была? — спросила она, и я кивнула.

Конечно, помнила.

— Это всё гормоны… — тихо сказала она. — И злость. На родителей, которые к тому времени ругались все чаще. Отец… он, знаешь, увлекающийся, ему не до нас с мамой. Мама… она просто руки опустила, порвала с папой. А потом… она познакомилась с Максимилианом Эдуардовичем.

В её голосе прозвучало что-то особенное, что-то, чего я не могла сразу определить.

— Он помог ей пережить развод. А потом… взялся за меня.

Она улыбнулась, но в этой улыбке было так много эмоций, что мне стало неловко за свои прежние суждения о ней.

— Диеты, психотерапия, тренинги… Лиана, мне стало легче не сразу, но сейчас… я совсем другая. Я цель в жизни вижу. Я хочу помогать другим.

Она вдруг с жаром схватила меня за руку, её глаза горели искренностью.

— А Максимилиан Эдуардович, Лиана, он просто гений! Он людей к жизни возвращает, понимаешь?

Я сидела, ошеломлённая, сбитая с толку.

Марина… Та самая Марина, которую я всегда считала не очень умной сплетницей, нахалкой, вечно несущейся на гребне чужих секретов…

Но и за её бравадой, за её громким смехом, за всем этим напускным весельем скрывались свои трагедии.

– Вот уже с середины сентября мне разрешили волонтерить в Центре. И знаешь, - она посмотрела мне прямо в глаза, - мне это нравится. Я вижу сейчас, что нужна, что могу делать что-то хорошее…. Понимаешь? Я словно отдаю долг самой себе, другим людям и… - она судорожно сглотнула, - своему ребенку…

– Ты много времени проводишь здесь, - разговор о ребенке вызвал непрошенное, тяжёлое ощущение.

– Да, - кивнула она. – И надеюсь, что буду еще больше. Работы здесь много, дополнительные руки всегда нужны. И я теперь живу не как потребитель, Лиана. Даже не знаю…. я подумываю забрать документы из университета, если честно. Ну какой из меня биолог? – усмехнулась она. – Да и мама не против. Тем более, - она поморщилась, - с этим новым деканом.

Я вздрогнула всем телом и крепче сжала кружку с чаем.

– Что с ним? – дернула головой, отгоняя липкий страх.

– Ты не знаешь? – посмотрела она на меня.