Паутина

– Я не… нет, не знаю. Знаю только, что он – сын папиного, - сердце болезненно сжалось, - друга, известного биолога Андрея Роменского. Больше ничего…. Да и знать…. Особо не хочу.

– Понимаешь, с предыдущим деканом мама была хорошо знакома, - Марина вздохнула, отпивая чай. – И когда вдруг летом его снимают, а вместо него назначают молодого парня из Москвы, у мамы возникли вопросы. Она его по своим каналам пробить решила, понимаешь? На всякий случай…. Через министерство образования зашла – у нее там знакомые. Бах! А никто особо ей ничего говорить не хотел. Глаза отводили, даже при личных разговорах. Мама тогда отцу позвонила в Москву, чтобы тот узнал, что за чудо к нам прислали и почему. Отец уже по своим связям узнавал.

– И? – волей неволей мое любопытство было подогрето.

– В МГУ многие отвечали тоже уклончиво, все-таки фамилия Роменский – как лакмусовая бумажка. Но кое-кто все-таки рассказали. Он, хоть и ученый хороший и преподаватель великолепный, а ни один столичный университет не захотели его на работу брать, а все из-за того, что он…. Домогался студенток.

Я едва не выронила чашку.

Марина поспешно продолжила, видя мою реакцию:

— Нет, внешне всё было чинно-мирно, никакого открытого харассмента. Просто… намёки, придирки, странные комментарии, слишком личные разговоры. Он всегда знал, к кому подойти, кого можно "прощупать". Всегда выбирал тех, кто зависел от него, кто уязвим — студенток с непростыми ситуациями, тех, кому нужна была поддержка, кому было важно не потерять место в ВУЗе.

Она задумчиво покрутила чашку в руках, потом добавила:

— Вроде бы ничего криминального, понимаешь? Но слухи ходили. Некоторые девочки отчислялись, уходили в академ, кто-то просто замыкался в себе. Никто не жаловался открыто, но слишком много разговоров шло за его спиной. В итоге ни один московский ВУЗ не захотел связываться с этим. Всё обставили так, будто он сам решил уйти, но на самом деле ему просто вежливо показали на дверь.

Я закрыла лицо руками.

– Боже, Лиана… - прошептала Марина.

– Нет, - отрезала я, сама не зная, кому кричу это слово.

Она побледнела, но больше не стала ничего говорить. Молча проводила меня до кабинета Ирины, но в ее глазах я видела и поддержку, и понимание, и даже искорки заботы.

Ирина ждала меня в кабинете, приветливо улыбаясь.

– Ну что…. давай посмотрим на вас, - она мягко указала мне на кушетку. В отличие от большинства больничных, эта кушетка была покрыта хлопковой простыней – теплой и приятной на ощупь. Я легла, оголяя живот и отворачиваясь к стене. Прикрыла глаза, стараясь побороть даже банальное любопытство.

Чуть вздрогнула, когда кожи коснулся прохладный гель, но Ирина размазала его так осторожно и бережно, что максимально минимизировала даже легкий дискомфорт.

Тихая, едва слышимая музыка, легкое щелканье пальцев по клавишам, тихое дыхание Ирины, ее глубокий вдох.

– Что там? – не удержалась я, поворачивая голову.

– Все в полном порядке, дорогая, - мягко улыбнулась Ирина. – Все…. – она глубоко вздохнула, - все на самом деле хорошо.

Экран был едва повернут ко мне, но на нем что-то двигалось. Интуитивно я пыталась увидеть то, что происходит на экране.

Ирина с тоской посмотрела на меня, снова вздохнула и повернула экран.

В тот же миг я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось, будто кто-то сдавил мой желудок, вытеснив из него весь воздух, оставив меня беспомощной перед тем, что я теперь видела. Я не хотела смотреть, я обещала себе, что не позволю эмоциям взять верх, что буду держаться холодно, отстранённо, как будто это происходило не со мной, но взгляд сам собой сфокусировался на тускло светящемся фоне, среди размытых силуэтов и оттенков серого, где едва заметно, но всё же неоспоримо двигалось что-то крошечное, почти призрачное, и в то же время живое.

Попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле, не позволяя мне сказать ни слова, не давая ни опомниться, ни отстраниться, ни хотя бы заставить себя отвернуться, сделать вид, что ничего этого не происходит, что не вижу этого крошечного пятнышка, которое с каждой секундой становилось всё реальнее, всё отчётливее.

— Это… — попыталась я сказать, но голос дрогнул, сорвался на хриплый, неровный выдох

— Сердцебиение, — мягко сказала Ирина. — Хочешь услышать?

Я знала, что должна сказатьнет, попросить её выключить, объяснить, что это лишнее, что это не имеет значения, что это не должно ничего менять, но, к своему ужасу, не смогла произнести ни слова, потому что внутри меня уже начало подниматься что-то новое, пугающее, тягучее, непрошеное.

Глухие, быстрые, настойчивые удары, будто крошечный барабанный бой, но не внешний, а происходящий прямо внутри меня, ставший частью меня ещё до того, как я осознала, что это вообще возможно.

Я пыталась убедить себя, что это просто звук, просто биологическая функция, просто работающий орган, не имеющий никакого отношения ко мне, но что-то внутри дёрнулось, затрепетало, сжалось от осознания того, что этот ритм не просто существует, а связан со мной, зависит от меня, подчиняется мне, принадлежит мне.

— Всё идёт хорошо, — сказала Ирина, её голос был спокойным, но грустным. — Размер соответствует сроку, никаких отклонений, всё развивается так, как должно.

Я хотела ответить, хотела сказать хоть что-то, но не смогла, потому что осознание того, что я слышу внутри себя, вдруг стало таким тяжёлым, таким неотвратимым, что на мгновение показалось, будто стены кабинета сдвигаются, сужаясь вокруг меня, оставляя слишком мало пространства для воздуха, слишком мало пространства для мыслей.

Еще несколько минут, и Ирина отключила аппарат, протянув мне мягкое вафельное полотенце, чтобы я смогла вытереться.

– Лиана, - она еще раз вздохнула. – Завтра утром я получу последние результаты обследования. А днем… днем мы можем провести… процедуру.

Я молча кивнула, стараясь подавить эмоции внутри меня. Только сейчас в полной мере ко мне пришло осознание, что это нечто в моем животе – оно моя часть, оно – растет, оно – живое. Оно – мой ребенок.

28

Утром меня потрясывало. То ли от страха, то ли от напряжения, то ли от неуверенности, что поступаю правильно. Пол ночи я просидела на кровати, глядя в темное окно. Мама вечером была еще более живая, чем накануне, я говорила с ней о всякой ерунде, о том, как скучала без нее, а она… она обнимала меня в ответ. И хоть довольно часто снова погружалась в томительное молчание, но все же часто и отвечала на мои вопросы. Естественно, рассказать ей о происходящем я не могла.

Несколько раз звонила бабушка, один раз – пытаясь убедить меня приехать домой. Но я твердо решила остаться на еще одну ночь. Здесь, в этом месте я нашла то убежище, в котором мне отказал настоящий мир. Понимая, что пользуюсь гостеприимством Макса и Натальи, я всеми силами старалась помочь, чем могла. Вечером меня поставили дежурить в столовой.

Ополаскивая одну тарелку за другой, невольно погрузилась в медитативное состояние, навеянное приятными запахами кухни и тихой музыкой. А когда пришла в свою комнату – опять обнаружила чай и записку: « Отдохни. Ты молодец».