Паутина

Малфой усмехнулся, его обувь гулко стукнулась о пол.

Прошло пять минут, и Скорпиус забыл об игре, увидев, как она медленно расстегивает рубашку. Он откинул учебник и притянул девушку к себе. Лили с улыбкой отметила, что ее познания в Зельях все же чего-то стоят — слизеринец был без рубашки. Его кожа была бледной и прохладной. Сама она осталась без жилета (не зря она утром его надела) и гольфов.

— На Зельях я буду лучшей, — прошептала она, когда слизеринец медленно стягивал с нее рубашку.

— Будет нужна помощь, обращайся, — Малфой ухмыльнулся. — Но на сегодня с уроками закончено… Теперь ты будешь отдавать долги.

Она тихо рассмеялась, но тут Скорпиус чуть отстранился, глядя в ее глаза. Лили казалось, что он пытается на что-то решиться.

Она отвела рукой прядь с его лба. Он чуть нахмурился. Лили видела, как он смотрит, как складка на его лбу разглаживается. Его руки поглаживали ее обнаженную спину.

— Что? — прошептала она, нежно ведя пальцем вдоль его губ.

— Я тоже тебе кое-что должен…

Лили вопросительно смотрела на парня. Скорпиус прикрыл глаза, нагнулся, поднес губы к самому уху девушки, обжигая дыханием, и прошептал едва слышно:

— Я должен тебе прежде это сказать, потому что… Я всегда знал, что такое ненависть, презрение, снисходительность, привязанность, уважение, страх… Но я не знал, что значит любить… не знал, что чувствуют, когда любят… Ты научила меня, ты показала, что значит «любовь».

Он замолчал, словно собираясь с силами, а Лили почти не дышала.

— Я люблю тебя, Лили Поттер. Я. Люблю. Тебя.

Ответом ему был судорожный вздох и горячие губы на его губах.

Глава 3. Гарри Поттер

Всем тем, кто прошел вместе со мной по этому туннелю из отчаяния и вины, а особенно автору стихотворения Эльвире.

Ты бередишь покой уснувших ран Никчемной вспышкой жалости к себе. Не потакай насмешливой судьбе: Она не верный друг и не тиран. В твоих глазах — манящий жар костра И призрачно-хрустальный лунный свет. Я — кутаюсь плотнее в тёплый плед, Гадая, чем живёт твоя… душа. Но всё же память не спеши стирать, Не надо, не получится — я знаю. Не убежать от призрачных страданий — Природа справедлива и мудра. Прошли года. С тобой, но больше — без. Снег припорошил душу и виски. Из цепких лап полуночной тоски Не вырваться, не вспомнив… Боль и блеск, Сомнения, умение прощать, Победы, одиночество, печали — Всё, что улыбкой на пути встречали И с чем не жаждем свидеться опять… Жизнь задаёт вопросы без ответов. Пересеченье душ… Когда и кем Решилось, без подробностей и схем, Что мы — две стороны одной монеты? Когда-нибудь… В окне зевает вечер. На тёмном небе пепел облаков. Пусть воплощать надежды нелегко, Я знаю, что скажу тебе при встрече! Я попрошу тебя о трёх вещах: Не изменяйся — вопреки природе, Не плачь о тех, кто в лучший мир уходит, И никогда не говори: "Прощай!"

Он сидел на крыльце дома. Зелеными глазами смотрел на звездное, холодное небо. Облака застыли. Падал снег. В окнах горели свечи.

Он не чувствовал холода. Он не видел снега. Он не видел тыквенных лиц в окнах дома напротив. Он не видел ничего.

Только билась в голове мысль: тридцать семь лет.

Точка отсчета. Начало.

И, как он знал, конец.

Потому что он не чувствовал холода. Не видел снега. Не слышал смеха проходящих по улице людей.

— Гарри…

Он не повернулся. Вообще не двинулся.

Тридцать семь лет.

Тринадцать тысяч с половиной дней.

Тринадцать тысяч с половиной шагов.

— Гарри, ты замерзнешь…

На плечи лег плед, но он не пошевелился.

— Пойдем в дом, Гарри…

Он просто смотрел вперед, на улицу, а видел развалины своего первого дома.

Шаг — и отец.

Шаг — и мама…

Тридцать семь лет пути. Скоро конец.

— Гарри, ты меня слышишь?

Руки. Не теплые и не холодные. Не родные и не чужие. Просто руки, которые заставляют его встать.

В доме не темно и не светло.

Ничто не трогает. Ничто не раздражает.

Круг замкнулся. Круг в тридцать семь лет.

Круг, ставший туннелем.

Слез не было. Боли не было.

Была лишь тьма.

Он поднялся в спальню. Не в его спальню, просто — в спальню.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Он сел на кровать.

— Прощай.

И упал на спину, погружаясь то ли в сон, то ли в блаженную кому, где не было ничего.

Только тьма. И желанный покой.

Глава 4. Теодик

Решимость быть собой. Решимость исполнить свой долг.

Именно это. Ничего другого. Ни сожаления. Ни страха. Ни волнения.

Тео смотрел на Ксению. Она смотрела на него.

За окном сгущался мрак. В коридорах — стихающие шаги студентов. Пир в честь Хэллоуина закончился. Время для целителя душ тоже заканчивалось. И она была к этому готова.

— Ты должен будешь мне помочь, — мягко смотрит. Мягко. Она редко дарила ему такие взгляды. Открытые. Теплые. Почему сейчас?

— Ты слишком спешишь. Ты не знаешь его до конца. Это опасно.

Она улыбается. Делает шаг к нему.

— Я медлю. Боюсь, что скоро будет слишком поздно, Тео. И мне не нужно знать его до конца. Я буду просто проводником…

— Ты можешь потерять обоих. И Поттера, и его источник. Кто станет источником?

Ксения улыбается. Почему она ему улыбается?