Печать мастера Том 2
Шрифт:
Бородатый нянь-хранитель быстро проверил храм и вышел ждать во двор. Коста прочитал короткую молитву, глядя, как маленькие языки пламени — часть большого вечного огня Великого, пляшут в чаше, и запалил благовония.
Время — истекало. Убедившись, что бородатый сопровождающий отвлекся, Коста поманил жреца, быстро сунув в руку тому маленький запечатанный свиток и один феникс.
Всего один, но ровно столько он заработал на прошлой декаде — слишком много черных камней упало во вторую вазу.
Жрец кивнул и снова широко улыбнулся.
Коста не улыбнулся в ответ. Во-первых, этого все равно не видно из-за кади,
Это читалось в каждом движении, в каждом взгляде жреца, в каждом угодливом наклоне головы — «дайте нам денег».
Коста видел, делал вид, что не понимает, но — пользовался. Все храмы Великого связаны между собой и идея отправить весточку Лису — узнать как он там, пришла ночью, когда одиночество чувствуется особенно глубоко. Когда весь дом уснул, и остался он — и звезды, и никого вокруг, Коста вспомнил о том, кто был рядом, когда он спал под мостом, ел сухие ворованные лепешки, и ещё не был Фу.
За три декады в поместье и выезды в город Коста в полной мере оценил, какой властью обладает штандарт Фу. Герб, за которым никто не видит его самого. Знак, который делает его ничтожным. Никого не интересовал он сам — Коста, всех интересовали кольцо и печать. И принадлежность к роду Фу. Даже слуг. Даже тех, с кем он делил кровь. Коста ни на миг не обманывался о причинах — он стал «своим», только потому что камень в подземельях сделал его «своим», будь это не так — он сам не значил бы ничего.
Так было для всех под этим небом, кроме — Лиса. Тот, кто делил одну лепешку пополам, одну помойку и одну дырявую лодку в шторм, не спрашивая, какой он крови.
Сейчас Великий благоволит к нему — его мир изменился, и, если он сможет помочь Лису — он сделает это. Нужно только дождаться ответа на письмо, и там — решить, как.
— Время, — бородатый нянь шагнул внутрь храма, поторапливая.
Коста ещё раз кивнул жрецу — «договоренность в силе, за ответом я приду сам» — и служитель склонил голову в ответ, прощаясь, и передал ему сложенный вчетверо пергамент — набросок надписи для храмовой доски со всеми положенными штрихами.
— Тринадцать мгновений, тринадцать, а не десять, — Наставница недовольно смотрела на то, как край улицы заносят пески, и схлопнула плетения времени прямо перед его носом. — Столько потраченных мгновений зря, когда поезда в Да-ари через декаду, и нужно каждый свободный миг учиться!
Коста кивнул.
— Что это? — Наставница дернула из рук пергамент раньше, чем он успел возразить. — Надпись? — Она обернулась на храм. — Для чего?
— Рисовать новую доску, — кратко ответил Коста.
— Для этого? — Эло гневно взмахнула в сторону врат. — Чтобы потом весь предел говорил, что господин Фу рисует доски для храмов? Чтобы стать посмешищем всего Эль-Элифа? О-о-о… недопустимо…
«То, что было допустимо для младшего писаря, совершенно недопустимо для господина Фу. Неприемлемо» — это фраза звучала от Наставницы так часто за эти декады, что он выучил наизусть все оттенки интонации, с которыми она может быть сказана.
Сейчас в голосе госпожи Эло сквозило презрение. Не меняя выражение
лица, она разорвала пергамент на четыре части и выкинула за занавесь…— В поместье! — скомандовала она слугам. — Надеюсь, ты уяснил урок…
Коста проводил взглядом храм и рыбок, и… кивнул.
—…и больше никогда…
Он кивнул ещё раз, привычно сжав зубы, чтобы не спорить, но перед глазами внезапно полыхнули алые круги. Сейчас, после храма, ему хотелось побыть в тишине.
—…недопустимо для рода Фу…
Ти-ши-ны. И уединения. Как же он устал за эти декады постоянно держать лицо — даже в купальнях, даже в спальне, даже перед слугами, которые никогда не оставляли его одного.
Мастер Эло продолжала недовольно бубнить дорогой.
Коста кивал и думал, как там рыжий и веснушчатый послушник.
— Ты меня слышишь?
Коста кивнул — он не слышал ни единого слова из увещеваний госпожи.
Коста кивал — Наставница ругалась.
Коста продолжал кивать, паланкин продолжал покачиваться. Он кивал — она бубнила, и требовала. Он снова кивал, и снова, и снова, пока не разболелась голова. Он терпел почти три декады — как же он устал, как устал.
Несколько раз занавесь приподнимал сопровождающий паланкин «бородатый нянька-хранитель», окидывал его встревоженным взглядом: «Господин? Госпожа?»
Ему он тоже молча кивал в ответ — «всё хорошо».
Они уже свернули на песчаную дорогу — мгновений двадцать и они в поместье, но госпожа не умолкала.
Коста знал, что Наставница против храма Великого, и вообще против любых решений, которые считает неправильными, и потому терпел, понимая.
Но то ли сегодня было слишком жарко — жарче, чем обычно, то ли он плохо выспался, то ли было слишком много людей и внимания в храме Нимы — он потратил много сил на душевный контроль, то ли госпожа распалялась особенно сильно… то ли он расстроился, что слуги храма непременно найдут обрывки пергамента и принесут жрецу…он не знал.
Но паланкин покачивался, дышать через кади становилось все сложнее и сложнее — он почти задыхался, а перед глазами снова начали вспыхивать алые круги…
– И никогда…
– И ты всегда…
– И нужно…
– И неуместно…
– И неправильно…
–…ты слышишь меня? Я спрашиваю, ты слышишь меня?
Коста кивал. Сжимал зубы, сколько было сил, закрывал глаза, жмурился, сожалея, что не может заткнуть уши от звуков, которые ввинчивались в голову…
–… и когда я спрашиваю — нужно отвечать! Отвечай!
Коста попытался разжать зубы, но уже не смог.
Он открыл глаза — мир вокруг стал красным, ярко алым маревом. И прямо напротив него сидел объект, который раздражал так, как ничто и никто до этого.
Объект издавал шум, много шума, много раздражающего шума. Объект должен замолчать. Тишина, вот что ему нужно.
Но — он не знал откуда, но чувствовал — объект нельзя трогать. Шумное, но свое. Противное, но…не-чужое. И это раздражало ещё больше…