Перешагни бездну

— Но у Пир Карам-шаха полномочия от самого сэра Безиля. Я не знаю, о чем он разговаривал с ним, когда приезжал в Пешавер. Я бессилен.

— Чепуха. Полномочия сэра Безиля мне известны. И притом вы, сэр, хозяин Азии.

Приятно, когда тебя называют хозяином целого материка. Приятно, что тебе, одному из звеньев английской секретной елужбы, обладающей трехсотлетним опытом, дают столь высокую оценку, хотя бы в таком странном разговоре. Однако в присут­ствии этой мисс —«гадюки с блестящими глазами и с холодной кровью» — у мистера Эбенезера не оставалось места для иных мыс­лей, кроме тех, которые имелись в ее очаровательной головке.

Знали ли об этом те, кто с берегов далекой Темзы направлял действия мистера Эбенезера Гиппа, эсквайра? В «Секрет интеллидженс сервис» не терпят слабовольных, да еще попадающих под башмачок простых «экономок».

Но у мисс Гвендолен имелось достаточно такта не проявлять въявь своей власти. Для окружающих она оставалась скромной, но очень необходимой хозяйкой, управительницей бунгало в пригоро­де Пешавера, экономкой, обеспечивающей удобства высокопостав­ленного чиновника Индийского государственного департамента мистера Эбенезера Гиппа и джентльменов, наезжающих из Вели­кобрита-нии и других районов мира в Северо-Западные провинции по делам империи.

Вообще простой мисс экономке не подобало вмешиваться в служебные дела её хозяина. Но Гвендолен не возбранялось иметь свое мнение, и она имела его.

Чисто по-женски она невзлюбила высокомерного, надутого павлина Пир Карам-шаха. Сама того не замечая, мисс Гвендолен привнесла в вопросы политики женское уязвленное самолюбие.

Бывая довольно часто в пешаверском бунгало, Пир Карам-шах слишком мало внимания уделял экономке. Гвендолен считала се­бя женственной, привлекательной и даже, не без основания, кра­савицей. Она требовала внимания к своей особе. Пожалуй, она добивалась от овеянного романтикой Пир Карам-шаха даже боль­шего, чем простое внимание. Гвендолен-женщина хотела видеть «рыцаря пустыни» у своих ног.

Во всем: в манере одеваться, в походке, поведении, во взгляде, в улыбке она вела себя кокетливо, мило, призывно. Она хотела нравиться. Нравилась же она, наконец, толстокожему дубоголово-му Эбенезеру. По крайней мере она заставила его пресмыкаться перед ней.

А Пир Карам-шах пренебрег ею. Гвендолен знала — а в силу её положения ей надлежало все знать,— что он принадлежит к развовидности мужчин, не брезгающих самыми низкими пороками, но умеющих внешне безупречно соблюдать высокие моральные требо­вания. Спортивный ли интерес, свойственный кокетливой женщине, нездоровая ли тяга к гнильце, развращающее ли влияние обстанов­ки дома сэра Безиля Томпсона, где она росла и набиралась пер­вых жизненных, порой несовместимых с идеалами девушки-под­ростка, впечатлений, но мисс Гвендолен поставила задачу поко­рить Пир Карам-шаха, и её постигла полная неудача...

Нельзя возбуждать безнаказанно ненависть молодой женщины, да еще справедливо считающей себя неотразимой.

— Подойдите и сядьте,— приказала Гвеидолеи мистеру Эбене­зеру.— Слушайте!

Она подвинула ноги на тахте ровно настолько, чтобы мистер Эбенезер мог очень неудобно пристроиться на самом краешке.

— Авантюрист остается авантюристом. Хоть он и полковник, и баронет, и прочее. Он замешал здесь, в Индии, густую похлеб­ку, и если она окажется горькой, то в первую очередь для него.

Но мистер Эбенезер предпочёл увести разговор в сторону.

— Да, кстати, здесь, в Бомбее, находится пиркарамшаховскил человек — бек каратегинский Фузайлы Максум. Он нам не пона­добится?

— Это тот, которого Пир Карам-шах хотел сделать королем Памира?

Мисс Гвендолен отлично знала эту историю. После Бухарской революции двадцатого года Фузайлы Максум возглавлял банды памирских басмачей. Потерпев поражение, бежал в Афганистан и жил в Кала-и-Фатту, хотя и враждовал с эмиром. Тогда Пир Ка­рам-шах убедил эмира собрать и вооружить кучку головорезов и дать им начальником Фузайлы Максума. Переправившись черел Пяндж, Фузайлы Максум ворвался в горный Таджикистан, грабил кооперативы, чинил расправу над советскими работниками, прово­дившими земельную реформу. Заставив горцев постелить ковры, паласы и одеяла на рыхлый снег перевалов, он перебрался через хребет Петра I и проник в мирный Каратегин. Басмачи сумели под Гармом одержать верх над добровольческим отрядом из советских работников и учителей, но были разгромлены тремя прилетевшими на самолете из Душанбе командирами Красной Армии. Сам Фу­зайлы Максум бежал за границу.

— Рейд Фузайлы Максума,— заговорил мистер Эбенезер Гимн,— можно оправдать как разведку боем, если бы...

— Если бы этот зверь не скомпрометировал идею газавата,— перебила мисс Гвендолен.— Повесить трех учительниц!

— В селении Тюмень-Хана.

Мистер Эбенезер Гипп хотел обратить внимание мисс Гвендолеи на свою осведомленность и отличную память.

— В Тюмень ли Хана, в другом ли селении, но лишь кретин мог совершить такое. Это называется сеять смуту и собирать уро­жай злобы.

Мистер Эбенезер не разделял эти никчемные сентиментально­сти, но не хотел спорить и пробормотал:

— Так или иначе исмаилиты Памира не поддержали ставлен­ника нашего Пир Карам-шаха. Фузайлы Максум остался ни при чем. Вот и явился наниматься к Ага Хану.

— Такие нам не нужны. Позаботьтесь, чтобы он не получил больше ни одной гинеи. Вычеркните его из списка получателей суб­сидий от департамента.

— Да, да. Вы, пожалуй, правы. Вы знаете, и другой человек Пир Карам-шаха не пользуется симпатиями памирских исмаили. Когда он переправился через Пяндж с отрядом человек в три­дцать, в первом же селении, кажется, в Ванче, его чуть ли не взяли в ножи. Я говорю о ферганском курбаши Курширмате.

— Курширмат нам пригодится — человек без совести, без пред­рассудков и липнет ко всему, что поблескивает золотом. А в отно­шении Ибрагимбека... Я вижу, Пир Карам-шах своей манией де­лать королей желает уподобиться вседержителю... Однако едва успевает вылепить, с позволения сказать, монарха — глина рассы­пается. Уж не собирается ли он посадить на престол Бадахшана конокрада?

— Бадахшан дразнит воображение,— уклонился от прямого от­вета мистер Эбенезер.— Затея так заманчива, что сам Живой Бог, видите, оставил скачки, салоны, банковские конторы, и собствен­ной персоной приплыл к нам в Индию. Видимо, всерьез заинтере­совался Бадахшаном. Еще неясно, кто, но, очевидно, кто-то внушил ему мысль — из божества превратиться в земного владыку, в царя.

— Нам нужны миллионы Ага Хана и, пожалуй, его фантасти­ческий титул Жи-вого Бога — призрачный, как мираж, темный, как бездна. Именем Живого Бога Ага Хана можно сделать много, очень много! Но самого его пустить на мирской трон... Это еще мы подумаем.

Снисходительно поглядывала мисс Гвендолен на мистера Эбенезера, барахтающегося в недрах громоздкого неуклюжего швед­ского кресла, куда он только что сел. Её смешили попытки госпо­дина имперского чиновника выбраться из кожаных подушек. Эти попытки были столь же неудачны, как и его усилия выкарабкаться из хитросплетений восточной политики.

Губы мисс Гвендолен вытянулись в ниточку.

— Вы не думаете, сэр, что рядом с Бадахшапом такие имена, как конокрад Ибрагим Чокобай и... Пир Карам-шах, совсем неуместны. Кому неизвестно, кто такой Ибрагим, и кто теперь не знает настоящего имени пышного, расфуфыренного вождя вождей. Его имя склоняют на все лады и афганские, и персидские, и дийские газеты. Какой материал для советской пропаганды на Востоке! Все сразу же поймут, что там, где Пир Карам-шах, нами затевается сложная политическая игра, которую постараются изобразить, выражаясь языком врагов империи, авантюрой. Это вызовет совсем ненужную настороженность и оттолкнет многих.