Перешагни бездну

Лицо Пир Карам-шаха потемнело. Нервно он дернул рукой, точно хотел отмахнуться от раздражающего воспоминания.

— Вы можете затемнить сентиментальными воспоминаниями мозги эмиру, Ибрагимбеку, любому прочему, но не мне.

— Я не все сказал,— продолжал доктор Бадма.— Ваша знаме­нная проницательность изменила вам. Вы не видите, где друзья и где враги. К тому же вам не мешает знать, что господин Сахиб Джелял потерял в Бухаре во время революции целое состояние, друзей.

Пир Карам-шах слушал невнимательно.

— Бадма? Бадмаев? — проговорил он медленно.— Санкт-Петербургский доктор Бадма? Тибетская медицина! Лечение императорского наследника от... кровоточивости...гемофилии? Бадмаев! Господин Бадма, выне родственник расстрелянного большевиками придворного врача Бадмаева?

Он даже весь как-то оживился исделался подкупающе откровенным. Казалось его искренне обрадовало сделанное открытие:

если Бадмародственник самого Бадмаева, какие остались сомнения .Пир Карам-шахбыл уверен, что Бадма ухватится за подсказанный ему выход, чтобы сразу отвести все подозрения.

— Буддизм, который я исповедую, самая отрешенная от всего мирского религия. Однако буддист — человек и в нём сильны род­ственные привязанности. И ваш покорный слуга счел бы за честь вметь родственником такого выдающегося человека, как Бадма­ев. Но, к сожалению, это не так. Бадма — весьма распространен­ная фамилия в Тибете.

— В вашем лице нет ничего тибетского,— сказал Пир Карам-шах тусклым тоном.

— Не удивительно. Моя мать — француженка из семьи ком­мивояжера швейцарского торгового дома в Санкт-Петербурге... Там жил мой отец, он, как и Бадмаев, тоже был тибетским вра­чом. О, тогда тибетская медицина была очень модна... И все же кровь говорит во мне. Стоит ли удивляться, что зов родины ока­зался непреодолим, и, оставив цивилизацию, я, тибетец, веду на твоих суровых плоскогорьях полную тягот и страданий жизнь. А те из нас, которым давелось посвятить себя философии и медици­не, обеспечены так, что не знаем в своих монастырях, на что упот­ребить состояние. Нас, ученых, окружают в кельях роскошью, чтобы мы ни о чем не думали, кроме науки. Мы проводим дни в созерцательном покое, предаваясь чтению книг и размышлениям о прочитанном. Вот почему на тибетских ученых лежит отпечаток «нигдзюцо» — искусства быть невидимыми. Нас потому не заме­чают, а когда замечают, удивляются нашему отрешенному виду и начинают подозревать в нас тысячи демонов.

Он говорил тихо, монотонным голосом.

Пир Карам-шах не выдержал и, соскочив с возвышения, уперся руками в широкий кожаный пояс с маузером и сикхским мечом в старинных, богато украшенных ножнах. Как вождь вождей ни сдер­живался, но щека его подергивалась в тике.

— Видите,— все так же спокойно продолжал доктор Бадма,— вы созданы из страстей и недоверия. Это чуждо тибетскому духу. У нас считают, что подозрительность порождается прежде всего слабостью.

— Что вас привело сюда, вас и почтенного господина Сахиба Джеляла?

— Разные пути и цели. Дорога из Кабула в Северную Индию ведет через Пешавер, не правда ли, уважаемый Сахиб Джелял? Да и вы сами можете это лучше разъяснить господину Пир Карам-шаху.

— Разрешите? — спросил важно Сахиб Джелял. Он сидел на шелковой подстилке величественный, спокойный, неподвижностью и молчаливостью соперничающий со статуей, и, заговорив, по-прежнему не шевельнулся: — Позвольте вам напомнить, что Алимхан, будучи эмиром, распространил свое жестокое правление на Бадахшан, то есть на провинции Каратегин, Рошан, Дарваз, Памир. Населенные последователями истинного правоверия — исмаилитами, помянутые мною вилайеты не смирились с тиранией бухар­ского эмира. Ночь неверия обратила Бухару в страну тьмы.

— Вы исмаилит? — стремительно остановился перед Сахибом Джелялом Пир Карам-шах.— Но вас знают как правоверного мусульманина.

— Наше учение со времен падения Аламута повелевает исмаилитам исповедовать свои взгляды скрыто.

— Двойники в религии, — пробормотал Пир Карам-шах.

— Нет, вы меня не поняли. Мы остаемся приверженными сво­ей веры.

Пир Карам-шах круто повернулся к возвышению и пристально згрел на Сахиба Джеляла.

— Все понятно — исмаилиты не желают видеть шахом своего традиционного притеснителя — бухарского эмира. А Ибрагимбек? Отлично! Мы сделаем королем Бадахшана Ибрагимбека! Он ничем не хуже других.

В чем, в чем, а в быстроте решений Пир Карам-шах мог опе­редить кого угодно. «Делатель королей» прозвали его на араб­ском Востоке в годы империалистической войны. Он и сейчас хо­тел делать королей.

— Не всякий, а тем более такой, как грубый облом, конокрад Ибрагимбек, удостоится истинного откровения. Скорее муравей обратится в дракона, а ручей в море.

— Значит, Ибрагимбек не исмаилит. Он тоже не годится. Кто же?

Но Сахиб Джелял не счел нужным прямо ответить на столь прямо поставленный вопрос.

Он сказал:

— Мы с моим другом доктором Бадмой обращаемся к вам, сэр, с просьбой о содействии.

— В чем она выразится?

— Не может ли англо-индийская администрация дать нам ви­зу в Бомбей?

— В Бомбей?

— Ко двору его светлости Живого Бога. Он сейчас в Бомбее. Прибыл в свою резиденцию Хасанабад навестить жен, — заметил Бадма.

— Откуда это вам известно?

— Из письма, полученного мною от Ага Хана, — сказал доктор Бадма.

— Ага Хан — Живой Бог — переписывается с вами? — удивился Пир Карам-шах.

— Простите. — И на этот раз Бадма чуть улыбнулся. По край­ней мере, Пир Карам-шах мог поклясться в этом. — Но мои скром­ные знания в тибетской медицине — великой, всеизлечивающей — нужны многим. И наша скромная персона является лейб-медиком главы исмаилитов Ага Хана.

— И к тому же, — вмешался Сахиб Джелял, — личное знаком­ство и дружба доктора Бадмы с Живым Богом могут во многом оказаться полезными нам, посланнику и изъявителю воли исмаилитского народа, обитающего в советских районах Памира — в Шугнане и Рощане.

Пир Карам-шаха поразило содержание разговора.

ХАСАНАБАД

Я отдал бы за одну ее индийскую родинку