Перешагни бездну

И все же разговор произошел.

Как ни отвиливал Молиар, как он ни прятал глаза, но доктор Бадма и Сахиб Джелял все-таки поймали его.

— В чем дело? — спросил Сахиб Джелял, и тон его не сулил ничего хорошего. Молиар понимал это, и мгновенно лицо его сде­лалось серьезным. Он сразу же пошел в открытую:

— Я здесь, и вы меня видите. Но я здесь не за тем, о чем вы думаете. Я тихо, спокойно пришагал сюда из Самарканда. Каких-нибудь шестьсот-семьсот верст, да еще перешел границу. Конеч­но, не верите. Но послушайте. Вы знали вечно пьяного, накурив­шегося анаши Ишикоча— Открой Дверь, которого вы нищим, обездоленным, умирающим с голоду подобрали на афрасиабской дороге, накормили, пригрели, приласкали. И вы сделали это, бо­же правый, из самых благородных побуждений. Доктор, наверно, не знает, что вы вытащили меня за уши из ямы. И я никогда этого не забуду. Вы, Сахиб, знали меня другим — молодым, энергич­ным, простодушным, носившимся с грандиозными планами, как с писаной торбой. Вы знали меня, когда мне — рыцарю Удачи — заглянула в глаза эта капризная дама. Я держался обеими рука­ми за богатство волшебной Голконды, даже когда это слюнявое высочество, господин эмир, лебезил передо мной и готов был в ножки поклониться мне, без ложной скромности скажу, гениаль­ному инженеру. Что только не делал он, чтобы меня улестить. Готов был и жен всех мне отдать. Да, я был всесилен. Я наслаж­дался собой. Я мог завоевать мир, я мог диктовать свою волю людям. Я держал золото полными пригоршнями, а золото говорит, его слушаются. Властелин мира тот, чье золото! Все свои мо­лодые годы я тянул, точно вол, ярмо, скитался по барханам и со­лончакам. Отказывал себе в самом необходимом. А найдя золото, добился всего. Да, да, всего. Я нашел такое, что и не приснится, я открыл такое... Мало — открыл! Уговорил эмира разрабатывать месторождения. Все делалось первобытно, варварски, руками ра­бов и каторжников. Но прибыли оказались потрясающими. Я мог по плечи засунуть руки в золото, я мог купаться в золоте. В од­ночасье я сделался миллионером. И... вдруг все рухнуло. Револю­ция обрушилась... Раздавила эмира... меня... Я лишился сразу всего, почти всего. Пришлось бежать из Бухары. Что было де­лать? Идти наниматься к господам товарищам? Жить по продкарточке мне, властелину миллионов! Нет, тысячу раз нет! Я ушел в тень, спрятался. Я потерял человеческий облик, сделался ни­щим, дервишем. Я дышал пылью дорог, пил воду из канав, поды­хал... Вы меня приютили, протянули мне руку, вытащили из гря­зи. Но... золото жгло мне мозг. У меня оставался шанс, боже пра­вый. Пусть я уже старик, но я еще многое могу. И я запер ворота вашей курганчи, отдал ключ от замка вашей любезной тетушке и... кинулся за вами! — И он шлепнул себя ладошкой по морщи­нистому лбу.— Все планы, маршруты, месторождения здесь. От­личная память! Все в сохранности. Будто и не прошли многие го­лы. А эмир? Ему золото давай. Ради золота пойдет на всё. Он знает меня, не забыл. Потому я здесь.

— Мне помнится, вы рассказывали, что эмир хотел прибрать вас к рукам. Случайность спасла вас.

— Тогда я был в зените. Да и то ничего со мной не сделал. Побоялся все потерять. Ну, а сейчас времена не те. Господин эмир вцепится в меня. Боже правый, я же из чистого золота!

Внимательно, будто желая разглядеть, что это за чистое золо­то восседает перед ним, Сахиб Джелял смотрел на Ишикоча. Бадма, по обыкновению, сидел, посасывая свою тибетскую трубку и перебирая зерна четок.

— Явились бы в двадцатом в Ташкенте в Совнарком,— на­конец заговорил он.— Или написали бы самому Фрунзе. Народу нужны богатства.

— А что бы я имел с того? Да и кто захотел бы слушать ка­кого-то оборванца. Не поцеремонились бы. Ну, к стенке бы не по­ставили, а куда-нибудь, куда Макар телят не гонял, выслали бы. Мое здоровье не позволяет мне жить в холодных краях. Боже правый, вы говорите — эмир не захочет. Плевал я на их высочест­во. Поклонюсь магнатам международного капитала, так их, ка­жется, называют, — они дорого платят.

— Даже шакал заботится о своей степи.

— Я сам нашел золото, и оно по праву моё. С детства я хотел быть богатым. И я богат. А вам... Вам нет дела до меня.

Сахиб Джелял оставался невозмутимым.

— И вы решили?

— Да. И извините, дорогой Мирза. Мне не надо было даже намекать на историю с зинданом. Впрочем, на Востоке тот, кто дает, обязан молчать. Говорить нужно тому, кто получает. Но так и быть, расскажу. Мне, молодому, просвещенному, мнившему се­бя культуртрегером, цивилизованным, тошно сделалось при виде азиатского зверства, которому вас подвергли. Понадобилось одно слово, и эмир Музаффар захотел сделать приятное своему назиру. О, тогда он в шутку и всерьез называл меня «назиром драго­ценных сокровищ недр». Одно хочу сказать: «сделал добро и за­брось его в реку забвения». К тому же вы сторицей отплатили мне, вытащнв меня из грязи нищеты, вернув из гашишного дур­мана к жизни.

Он поклонился Сахибу Джелялу до земли. Даже в этом по­клоне он оставался самим собой. Он слегка гаерничал.

Но то, что он сказал дальше, прозвучало серьезно и убеди­тельно:

— Не обращайте на меня внимания. Когда мы встретились в михманхане этого прохвоста Ибадуллы, я и вообразить себе не мог, что вы делаете в Кала-и-Фатту. Да и сейчас представления не имею. Не знаю и не обязан знать. Я не спрашиваю вас, ну, а вы не спрашивайте меня. Я же объяснил.

— Решительно и твердо! — усмехнулся Сахиб Джелял.

Он почти успокоился. Однако не имел права успокаиваться. Слишком серьезно было дело его и доктора Бадмы. Мгновенно Ишнкоч уловил в голосе и взгляде Сахиба Джеляла колебание. И потому торопливо заговорил снова:

— Вы вправе мне не верить. Но, боже правый, не спешите с выводами. Мгновение, и ничего не поправите.

Вновь Ишикоча охватило возбуждение, и он завертелся на месте.

После довольно-таки долгого молчания заговорил доктор Бадма:

—Вы же не мальчик. И мы тоже не дети. Мы должны знать всё.

Что-то невообразимое творилось с маленьким самаркандцем. Он сопел, стонал, издавал неразборчивые возгласы, чуть ли не плакал. Всем своим видом он хотел показать, что он — сама ис­кренность. Но доктор Бадма непреклонно стоял на своем.

— Вы приехали за нами в Кала-и-Фатту буквально по пятам. Позже исчезли. Вы были в Европе. Потом в Пешавере сумели втереться в посольстпо Сахиба Джеляла, а сейчас вы опять здесь. Не слишком ли много тайн, a?

Всхлипнув, Ишикоч сросил:

— У вас есть в жизни нечто дорогое? Дороже всего?

Доктор Бадма к Сахиб Джелял переглянулись:

— О чем вы?

— Так вот, — заговорил серьёзно, с чувством Ишикоч, — и у самою жестокого, самого бесчувственного человека есть в сердце трещинка. Даже Чингисхан, даже Калигула, даже... такие звери питали чувства к своим детям. Рассказывают, когда внук Тамер­лана рассорился с дедом, ушел из дворца, свирепый завоеватель в одежде дервиша пошел по миру искать его и на коленях умолял возвратиться во дворец.

— Я... я не понимаю, при чем тут... — пробормотал Сахиб Джелял и взглянул на доктора.

— Не могу... Я не могу сказать всего. Одно скажу: совесть. Всё молчало вот здесь, — Ишикоч картинно прижал руку к сердцу. — Да, да, всё здесь молчало. Вокруг рушились миры, а я са­модовольно помалкивал. Я плевал на всех и вся и наслаждался своими тайными богатствами. Мимо меня, голодранца, нищего, проходили люди, бросали на меня, парню, презрительные взгля­ды и не подозревали, что перед ними властелин золота! От одно­го сознания этого я был счастлив. Мне ничего не надобно было. И даже, когда я сиживал на глиняной завалинке у ворот вашей курганчи, я хихикал: «Я все могу! Я один знаю!» Мне кричали. «Открой дверь! Открой ворота! Иди сюда! Иди туда!» И кому кричали? Владыке мира кричали! Прелестно! – И я сносил все. И чтобы не проболтаться, я по-прежнему мутил себе мозг анашой, водкой, опиумом. Я уходил в, сновидения. Я там царил... А вы ни­чего и не знали.

— Вы помешались. Вы сумасшедший!

Он сидел маленький, кругленький. Обрюзгшие, морщинистые, плохо выбритые щеки его обмякли, блуждающий взгляд, полуоткрытый рот делали его похожим на дураика... Но дураком он не был,

— Не верите мне, боже правый! Вы даже приблизительно не представляете, чем я владею, какие богатства лежат под песком в Кызылкумах? Они не просто мои, они — богатство моей ро­дины.

— Я думаю не об этом. Я думаю, как мне верить вам, когда вы хотите отдать эти богатства эмиру, англичанам. Вы заговорили о родине... А вам плюют в физиономию, и вы утираетесь. Думае­те — розовая вода. Вы никакой не властелин. Вы — раб. Хуже черного раба. Раб работает в цепях из-под палки. А вы сами под­ставляете плечи под кнут. А почему бы вам не вернуться в Рос­сию — в Советскую Россию. Возвращайтесь. Отдайте чертежи, схемы, свои знания Советской власти. Ваш поступок оценят по достоинству.

— Э, я уже говорил, что я думаю... Нет. И я еще не все ска­зал. Вы не знаете... Вот я властелин мира, сверхчеловек, так ска­зать. Я не совершил в жизни ни одного бескорыстного поступка. Потому я злобствовал и злобствую. И вот, боже правый, готов отдать все, отдать бескорыстно, потому что вот тут у меня, — и он снова ударил себя кулаком в грудь, — оказалась прореха. Целую жизнь я метался по миру без руля и без ветрил и... вдруг... я уви­дел одну улыбку. И я, боже правый, за одну эту улыбку, тихую, нежную, счастливую... все отдам...