Перешагни бездну

— Где лошади? — вкрадчиво, с хрипотцой, спросила Резван, подбоченясь, Начальника Дверей. — Где мои тахтаравам? Почему моя свита не готова?

Она вырвала у старичка из рук его почтенный посох, кончиком его перевернула доску с шахматами и почти прошипела:

— Я спрашиваю, господин парикмахер, ты, кажется, еще муженёк мой, обязан заботиться и лелеять мою милость, а? Ну, во славу аллаха, теперь я даю тебе трижды развод!

— Развод? — без особого огорчения пробормотал перс.

— Развод! На колени, презренный! Я теперь ханша, супруга. Не обращая внимания на изумленные физиономии придворных,

Резван накинулась на Начальника Дверей

— Так где лошади? Где лошади?

— Мои посох! — пискнул Начальник Дверей, комично заслоняя лицо ладонями. – Моё достоинство!

Раис и Топчибаши уже стояли, почтительно склонившись пе­ред разъяренной бадахшанкой, и бормотали невнятно:

— Лошади? Тахтараван? Извольте приказывать, госпожа?

— Едем!

— Едете? Сегодня, госпожа? — удивлялся Начальник Дверей, словно он впервые узнал о поездке Резван.

— Не ваше, старик, дело. Приготовьте, я скажу, когда поедем. А если вы ещё раз посмеете про танец живота, старый слюнтяй, или про подстилку, клянусь чревом моей матери; как бы вам не стать самому подстилкой госпожи смерти. А теперь убирайтесь! И чтобы все было готово.

— Но... а их высочество Алимхан!

— Я ему сама скажу. У меня... у меня в Бадахшаие отец... Гулам Шо! — И вдруг она затопала ногами в расшитых индийских туфлях и зарыдала. — Отец болен, я знаю, болен. Ночью в полной темноте я открыла коран и положила на открытую страницу ключ и прочитала две молитвы... А утром я прочитала суру, и эта сура о путешествии!

Она била себя в высокую грудь, монеты звенели, слезы лились из её синих широко открытых глаз, змеи-косы метались вокруг головы, а посох в кулачке угрожающе раскачивался над склонен­ными головами придворных.

Но так же вдруг Резван замолкла, и лицо ее прояснилось. Не вытирая блестящих от слез щек, она закричала:

— Выезжаем завтра в час утренней молитвы! Завтра! Завтра!.. А теперь все вон!

Пятясь, придворные вышли. Резван метнулась к противополож­ным дверям, но, натолкнувшись на доктора Бадму, впилась в него глазами и замерла.

— Вы? И вы тут? Что вам надо здесь, шептун? Ненавистный шептун!

Она не посмела прикрикнуть на доктора Бадму. Она просто боялась его, считала колдуном.

— Женщина, ты сделаешь так, что я поеду с тобой, — заго­ворил доктор Бадма, почти беззвучно шевеля губами, и оттого Резван почувствовала легкий озноб и ещё больше перепугалась. Голос доктора обволакивал её, подавлял, лишал воли. — Знай, тебе грозит опасность от таинственной Белой Змеи. Одному мне известно заклинание, оберегающее от неё.

— Но... что скажет супруг... эмир?

— Тихо! Я здесь, чтобы лечить эмира. Я доверенный доктор эмира. Эмир мне уплатил сто янбю серебра, чтобы я берёг его здоровье, а каждый янбю — сорок тиллеи золотом. Ты, женщина, возьмешь все сто янбю. А сейчас пойди к эмиру и скажи: «Я боль­на. Я не могу поехать в Бадахшан из-за болезни. Я поеду в Бадахшан, если ты пошлешь доктора Бадму сопровождать меня». Понятно? Иди! И помни о заклятии от Белой Змеи!

— Клянусь молоком моей матери, вы едете со мной..

— Эмир! Надо уговорить эмира.

— Ха! Эмир сделает так, как скажет ему Резван. Я — Рез­ван, — и эмир сделает то, что я хочу! А я хочу Бадахшаи! А я за­беру трон Бадахшана! И я разделаюсь с невестой Ага Хана, и пусть он трижды бог, живой или мертвый, а я выцарапаю его потаскушке — невесте Бога — глаза, а Белой Змеи не боюсь. Я её растопчу вот так. — И Резван пристукнула каблучком своей крас­ной расшитой золотом туфельки. — Растопчу и прикажу выкинуть падаль в самую глубокую пропасть. Ха! Едем, доктор-колдун! И вы скажете заклинание и охраните меня! Едем!

Она умчалась, окруженная змеями кос, бренча и звеня оже­рельями, оставив в курыиыше запах мускуса и въедливых, при­торных духов.

На бесстрастном лице Бадмы застыла улыбка. Он чуть пока­чал головой и прошел в спальню. Здесь эмир диктовал начальнику канцелярии письмо.

— Эй ты, мирза, — кисло промямлил эмир начальнику канцелярии, — объявите… нашу милость... великому доктору... господину знания, лейбмедику... табибу...

Он окончательно завяз в титулах.

Мирза вскочил, согнулся в почтительном поклоне и скороговор­кой, путаясь в словах, читал по бумажке:

— «Волей всемилостивейшего аллаха, желая проявить щед­рость, благоволение премудрому тибетскому знахарю Бадме из местности Дангцзэ, прославленному в лечении тяжелых недугов, соблаговоляю назначить означенного знахаря, вместилище знаний, при своем высоком дворе и назначить его верховным, главным лекарем с благополучным присутствием при нашей особе». Скре­пил подписью и печатью их высочество эмир благородной Бухары Сеид Мир Алимхан Мангыт.

— Фетву носите при себе... Фетва обеспечит неприкосновен­ность особы вашей, кормовые и питание во всех наших владениях... Отныне вы наш... Вы лечите нас... друг...

Поклонившись, все еще с той же улыбкой, Бадма вышел. Он отправился во дворик Сахиба Джеляла, где на большой тахте важно восседал он сам с неизменной пиалой чая в руке. Поздо­ровавшись, доктор сел.

После довольно длительного молчания доктор Бадма, словно ни к кому не обращаясь, заметил:

— Итак, мы уезжаем? Завтра?

— Уезжаю я. В час утреннего намаза. Вы остаетесь, к сожа­лению. Мы ещё не знаем, кого послал Ага Хан в Мастудж, и ва­ше присутствие там очень помогло бы мне.

— Я еду с вами.

— О! — Сахиб Джелял даже отставил в сторону пиалу. — Я читал фетву. Их высочество советовались со мной, своим минист­ром. Вы теперь главное лицо в Кала-и-Фатту. На Востоке фетва повелителя — жизнь и смерть. Никто сейчас не в силах изменить ни слова, в фетве.

— Аллах не сможет, но женщина!..

Дверь скрипнула. В ней мелькнула тень неизвестного согляда­тая, вынюхивающего и подсматривающего, который поспешил уступить дорогу эмирскому мирзе.