Первостепь

Живёт здесь и её брат. Этот гоняется за душами мамонтов. Только он почему-то их называет слонами. Говорит, что слоны слоняются тут без дела, а вниз не спешат. И оттуда за ними никто не приходит. Наоборот, они ждут сюда последнего. Но Чёрной Иве это неинтересно.

Неинтересна ей также Игривая Оленуха. Эта живёт в отдалении. По-здешнему, внизу. Чёрная Ива к ней не стремится. Здесь ведь такое легко, здесь всё легко, достаточно отвернуться, чтобы Игривая Оленуха никогда не пришла. Если она на земле ворожила, тогда и тут станет темнить. Чёрная Ива не хочет, чтоб с нею темнили. Пускай темнит сама с собой.

Чёрная Ива много размышляет о прошедшей земной жизни. Вспоминает счастливые дни детства, радости юности, свои нежные чувства к Режущему Бивню. Ей очень жаль, что она ушла так внезапно и чересчур рано, но она каким-то непостижимым образом понимает, что это решение принималось кем-то из Верхних богов и с её тайного ведома. И даже с ведома Режущего Бивня, хотя там, на земле, он вряд ли сможет об этом когда-нибудь догадаться. Но всему свой черёд.

Её безудержно тянет к земле. Поначалу много дней она, подавленная и ослеплённая, бродила по лесу вокруг того места, где лесные люди уничтожили её тело. Потом земной шаман поймал её душу и оторвал от телесной привязанности. Здешний шаман сразу же встретил её. Теперь она может беспрепятственно жить вместе с матерью, но земля всё равно не отпускает. Ночами напролёт она глядит на людские костры, наслаждается треском горящих веток – это такая же музыка, как и здешняя. Она прячется среди деревьев, потому что боится снующих злых духов, их надоедливых приставаний, их грубой лжи. Они всё равно видят её свечение и пристают. Если б не это, жизнь здесь казалась бы прекрасным отдыхом, наверное, хотя она не знает. Она не может признать, что на земле было плохо. Если там было плохо, почему же их всех так тянет туда? В жизни за облаками нет никакого азарта, даже женщины чувствуют это. Покой хорош для стариков, но ей хочется что-то делать, ей по-прежнему хочется жить, а не отдыхать.

Выше их мира есть ещё и другие миры. Так же, как есть мир внутри земли. Здесь говорят, что в верхних мирах очень много полезного. Того, что всегда пригодилось бы на земле. Но для этого нужно подняться наверх и подсмотреть. А потом передать земным людям. Или забрать с собой память об этом в новую жизнь. Многие мечтают так сделать, но редко кому удаётся подняться наверх. Недостаточно силы. Чёрная Ива ещё не видала таких. Чёрный Мамонт уже заявил, что непременно отправится вверх. Если б Чёрная Ива была мужчиной, она бы тоже отправилась. Хотя она не понимает, какая здесь разница между женщинами и мужчинами. Наверное, ей нужно будет поговорить со здешним шаманом. Она ещё так мало знает об этом мире.

Но кое о чём она уже догадывается. Этот мир как будто считается Небом. Однако это вовсе не то небо, какое видят с земли. Это Небо для тех может быть всюду: вверху, внизу, рядом. Иногда отсюда достаточно протянуть руку – и дотронешься до привычных по предыдущей жизни вещей. А иногда нужно лететь и лететь. Здешние упоминают по привычке верх и низ, небо и землю, так легче думать, когда это всё имеется. Но ведь это только подразумевается. Это кажимости. Сила кажется верхом и низом, небом, землёй и подземьем… чем угодно. Сила действительно есть. А всё остальное – кто знает…

****

Вначале ему снится мамонт. Ветер развевает густую чёрную гриву, хобот закинут назад, на грозных бивнях блестит солнце. Бивни изогнуты, словно две луки, круто изогнуты, и этот изгиб, он будто светится. Но у одного бивня отломан кончик. Глаза у мамонта человечьи, и в этих глазах прячутся слёзы.

Мамонт начинает рыть землю. Вспарывает бивнями дёрн, разбрасывает передней ногой. Потом сыплются жирные чёрные комья, яма стремительно углубляется, и мамонт полностью в ней исчезает. Только мерцание и осталось. Словно не было и в помине могучего зверя.

Степь блистает до горизонта в радостном солнечном дне. Степь ничуть не печалится об исчезнувшем мамонте, и это несколько странно. Травы колышутся на ветру, раскачиваются, танцуют. Понапрасну отвлекают внимание от чего-то более важного. Но от чего?

Белый Стервятник кружится в небе, всё видит. Он мог бы подсказать, но не желает. У стервятника свои заботы.

По степи идёт олень с прекрасными рогами. Опускает гордую голову, щиплет траву, поджидая кого-то, затем передвигается дальше. И снова ждёт.

Кажется, он ждёт Спящего. Спящий уже это понял и теперь следует за оленем.

Местность выглядит знакомой. Несомненно, он здесь бывал, но не может ничего вспомнить точнее.

Как будто сверкнула река, и тут же спряталась. Как будто замельтешили деревья. Вот зелёная нежная ива с листьями-наконечниками. Что-то очень знакомое пробивается сквозь пелену, но ждущий впереди олень нетерпеливо бьёт копытом о землю, подгоняет.

Налитая кровью рябина. Но то, что с первого взгляда мерещится кровью, это только лишь сок. Красный сок пульсирует по веткам-венам, и дерево гудит, словно рой пчёл.

В траве обронена верёвка. Толстая и хорошо сплетённая. Спящему нравится эта верёвка, он прихватывает её с собой, но потом соображает, что ему нужен только отдельный шнурок, а не вся толстая плетёнка. Пускай лежит, где лежала. Он поспешает за оленем.

Кто-то за ним наблюдает, он чувствует на себе чей-то цепкий скрытный взгляд, теперь особенно явственно. И тогда он спрашивает: «Как твоё имя, Простирающий Длань? Кому принести жертву?»

Тишина. Небо сереет. Словно набросило волчью шкуру на свои бирюзовые плечи. Может случиться дождь. Это вовсе не плохо. Степи нужен дождь.

Но степь уже кончилась. Под ногами какой-то зыбкий торфяник, болотце, поросшее соснами и мхом.

Олень исчез. Завёл в болото и спрятался. Спящий озирается, пятится назад, ищет проход.

Перед ним раскинулась пушистая берёзка. У неё груди как у молодой девушки. Она приветливо кланяется, изгибается лукой, дугой.

Он глаз не может отвести от берёзки. Какое гибкое деревце, какое упругое. И так радо ему.

Над головой грохочет гром. Громовая стрела раскалывает небо и вонзается в тростники. Тростники вспыхивают яркими факелами, полыхают над водой, пышут жаром, жар становится нестерпимым – и Спящий просыпается.

Рассветное солнце бьёт прямо в лицо сквозь щель между шкурами, которую он опять позабыл законопатить мхом.

Но ему уже не до щели.

****

Шаман Еохор пыхтит от натуги. Жарко. А у него тяжкая ноша. За его спиной подобие мешка из шкуры, и в этом мешке бряцают камни. Много камней. Тяжело нести.

Но, кажется, шаман высмотрел уже подходящее место для своей засады. Здесь часто ходят люди: от стойбища недалеко, и тропка набита. Наверняка многие пройдут. Потому Еохор с огромным облегчением сбрасывает свой мешок прямо на тропу. Шкура распахнулась, и некоторые камни выкатились сами. «Экие вы шустрые», - похвалил выкатившихся шаман и потянул за край шкуры, чтобы выкатить и остальных, не шустрых. Теперь все камни оказались на тропе.

Еохор с удовлетворением осмотрел все камни подряд, ни к одному при этом не прикоснувшись. Он собрал их на Каменных россыпях. Камни были отборные, продолговатые; шаман долго и придирчиво их собирал, ведь они должны быть как люди. Они и были как люди, шамана вполне устраивали, и он, довольно крякнув, отошёл на несколько шагов назад, чтоб прислониться к одинокому молодому клёну. Теперь оставалось ждать людей настоящих. Не каменных.

Первым показался Крепкий Дуб. Заметил шамана, уже издали поздоровался, заметил и камни на пути. Остановился, вопросительно посмотрел на шамана, но тот сделал вид, что разглядывает небо, оно очень чистое сегодня, как летом, шаману нравится. Крепкий Дуб тоже взглянул на небо, потом снова на камни, чуть подумал, сделал три шага в сторону и аккуратно обошёл всю россыпь, ничего не задев. Шаман завращал глазами, как лось, но увидев, что Крепкий Дуб ничего не задел, довольно улыбнулся. «Иди, иди, Крепкий Дуб, с тобою всё ясно», - пробурчал он себе под нос. Крепкий Дуб как будто что-то услышал и оглянулся, но шаман уже снова разглядывал небо, и Крепкий Дуб пошёл дальше своим путём. А навстречу ему, из степи в стойбище, шли двое других охотников. Львиный Хвост и Сосновый Корень. Два друга. Шаман бросил разглядывать небо и стал с нетерпением поджидать.