Песни

Ехали евреи

Ехали евреи из России прочь, где росли, старели, коротали день да ночь. Но мамою не называли — все пинка от мамы ждали, а дождались — стало им невмочь. Ехали евреи вначале кто куда. Думали — успеют на любые поезда. Но Америка накрылась, хоть Германия открылась. В общем — оказалось, всем сюда. Думали евреи на Родине осесть: косточки погреем, будем сладко пить да есть. Родину не выбирают, дома стены помогают, если только эти стены есть. Верили евреи — уж здесь наверняка в теплом доме на постели разомнем бока. Но что мы видим, что мы слышим? Нету стен и нету крыши — схар-дира [10] , вот все, что есть пока. Приехали евреи — черт их к нам принес. Лишь Шамир, Шарон и Перец рады аж до слез, да вот беда: Шамир — борец за мир, ну а Шарон — против ООН, так кто же за евреев — вот вопрос! (О!) Перец — он раввин, и борода его бела. Зорко смотрит он сквозь брюки, есть ли брит-мила [11] ? Кто прежде в партию не смог пройти — так здесь пожалуйте в «дати» [12] , и будет жизнь приятна и мила. Ну здравствуйте, славяне, с абсорбцией вас прямой! Евреями мы были там, в России, за кормой. Здесь же, в качестве нагрузки, докажи, что ты не русский, — словом, с возвращеньицем домой! Ехали евреи… Две тысячи лет ехали, ехали… …и едут до сих пор. 20 августа — 29 декабря 1990

10

Схар-дира — квартплата (иврит).

11

Брит-мила — обрезание (иврит).

12

Дати — религиозный (иврит).

Еще о жизни

Так что же есть жизнь? Продолженье — вот главное свойство ее. Оценит размеры крушенья и требует снова свое. И снова накладывай пластырь, заделывай в корпусе течь. Живи! А про меньшую плату не может идти даже речь. И снова ударами весел поставь по теченью челнок. И все, что ты в панике бросил, сложи аккуратно у ног. Глотая, как слезы, потери, сочти немудреный свой груз. Вот видишь — плывешь. А не верил! Тебя еще хватит на грусть. На песню об этих утратах, которые даже назвать ты можешь решиться когда-то… И все-таки лучше — молчать. 5 августа 1981

Жалоба-69

На собственный уставясь пуп, мне думать стало все труднее. Тем более — опять евреи… Когда покой они дадут. Гадючье племя, ей-же-ей, что больше давишь — то живей. А взвесить трезво — дело в нас. Ведь сами вывели породу: щенками их бросаем в воду и закаляем всех как раз. Гадючье племя, ей-же-ей, что больше давишь — то живей. А наш народ — наоборот: в своем стремленье прокормиться ленив, занежен, как патриций, обильем всевозможных льгот. Гадючье племя, ей-же-ей, что больше давишь — то живей. Нет, все же правда в этом есть: права людей лишь развращают, ведь вон евреи — выплывают, а наших тонущих не счесть. А я вот выплыл, ей-же-ей, хоть и подлец, а не еврей. 26–27 августа 1969

Женский вальс

Взять бы нам — над собой посмеяться, над загадками пошутить: вот всю жизнь хотим подчиняться, а стремимся — поработить. И ведь бьемся не худо-бедно — до победы! А там — хоть инфаркт. А на что нам нужна победа? Мы же — дуры, и это — факт. В браке главное — что? — уваженье. Ну а как уважать раба?! И какие же униженья приготовила нам судьба. Что ж, нести свое рабство — тяжко, но признать — вдвойне тяжело. И другая ему, бедняжке, подставляет свое крыло. Ах, насколько все было б проще, как он в слабости был бы слаб, будь в графе вместо пола — прочерк, если б не было в мире баб. Впрочем, раб — он с любой заботой только раб, а не киногерой. Для кого-то я стану сотой — для него не буду второй. И закончится эта шутка, в общем, так же, как началась: мне одной в этом мире жутко, я ищу над собою власть. Ну в самый раз над собой посмеяться, над загадками пошутить: ну ведь правда — хотим подчиняться, а выходит… да что говорить! 16 марта — 2 апреля 1982

Жестокая цыганочка

Загадали нам загадку — (Ах, загадали!) не сыскать названия. Словно в сказке, для порядка, дали три желания. Три — а как одно похожи, словно в омут головой, и мурашками по коже под водою ледяной, и ничего ни «до», ни «после». Время года не узнать: может быть, еще не осень, но уж точно — не весна. Через страсть перешагнули, и любовь нам не дана. Поцелуи, словно пули, разрывают сердце нам. И слова, как камни, тонут, комната качается… Начинается со стонов — стонами кончается. Время каркнет по-вороньи, и, едва замрет в тиши, узником приговоренным в эту комнату спешим… И конца нет этим встречам, как и песне нет конца. Вот опять спустился вечер — комната качается. 17 декабря 1975 — 7 февраля 1976

Забытое слово

Забытое слово мне слышится снова, все снова и снова забытое слово: «Земля Иеговы… земля Иеговы». По гулкой планете проносится ветер, проносится ветер по круглой планете, и кто же ответит: а где твои дети? Цепляясь корнями за голые камни, цепляясь за камни, уходят корнями, и почва под нами полна именами. Проклятое семя, и где б ни осели, и где б ни осели, несчастное семя — как будто на время, хоть сто поколений. И слышится снова забытое слово, знакомое слово, гонимое слово — земля Иеговы, земля Иеговы! 9 мая 1974 — 23 марта 1976

Я никогда не считал себя выразителем национальной идеи. Но вдруг где-то всплыло: чувство, что в любой стране эта нация, рассеянная по миру, является чужой, на протяжении десятилетий подтверждается. Пора бы делать и выводы из соображений. Выводы в виде поступков. Впрочем, каждый делает выводы сам, и поступает сам. И слава богу.

1989

Завистливая песенка

Камень, сосны — ленинградский лесок. Заплутал я и в болоте промок. И как будто бы родным ветерком — потянуло со спины матерком. Так и есть: шоссе, а вон — грузовик. К радиатору водитель приник. Чередуя существительных полк, он единственный спрягает глагол. Жги глаголом, дорогой, жги сильней. Раскуды-нибудь осколки развей. И понял я — не знаю сам почему — это творчество не в тягость ему. Он рукой по лбу размажет мазут и еще словечко тронет на звук. Ключ и паклю он положит в карман и, наверно, не напишет роман. 31 января 1966

Заводской пейзаж

Белый снег за окном, серый дым. Поглядим? — отчего ж, поглядим. И разрезанный красной трубой, небосвод — как всегда голубой. Комья глины укрыты снежком, и по снегу, как будто пешком, не спеша паровозик дымит, и от этого сердце щемит. Паровозик — из дома домой, триста метров пути по прямой, от ворот — до таких же ворот, сколько взад — ровно столько вперед. Белый снег за окном, серый дым, серый дым, серый дым, серый дым, белый снег. 3 февраля 1970

Задумчивая песенка

Сколько названо дорог твоим именем! А иначе я не мог — ты пойми меня. Десять заповедей мне, а тебе — одна… Силуэт в седом окне — чья же тут вина?! Впрочем, это все пустяк — что вину считать! Столько ждали не шутя — можно в шутку ждать… Я скажу: «А я хочу!» Ты кивнешь: «Валяй!» Я под горочку качу, словно тот трамвай. Я к кому-то подойду, приласкав букет. Клином — клин, а дурью — дурь, — я скажу: «Привет!» Мой ответ — ее вопрос, — мостик выстроен. Портсигар мой папироскою выстрелит. Спросит: «Любите цветы?» А я люблю траву… И зачем я с ней на «ты»?.. И куда зову?.. И опять я не про то! Снова тру виски… Мы пошли своим путем, но это путь тоски… Сколько названо дорог твоим именем! Но всему выходит срок — ты прости меня… 15 октября 1965

Зачем опасные слова?

М.Ж.

Зачем опасные слова? «Любовь» — банальна и некстати. И чтобы меньше рисковать, переведем в разряд симпатий. Себе скомандуем «отбой», и повернут послушно ноги. Залечим мылом и водой рук исцелованных ожоги. Укрывшись стеклами квартир, Переоценим увлеченья. А Время — Вечный Ювелир — бесшумно вытравит сомненья. Ты понесешь меня во рту, легко грызя, как шоколадку. Заметишь фантик на лету, а после скажешь — «было сладко». 13 мая 1964

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню!

Марине

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню. Предлагаю одновременно выйти на нашу общую авеню (впрочем, учтя, как она шустрит, — это все же скорее стрит). Я надеюсь, меня простил бы поэт, придумавший этот стиль. Тем более — так уж Господь положил — стрит — та самая, где он жил. И в русской поэзии один, между прочим, разглядел — даром что сам еврей — под вывеской какой-то случайной молочной коричневые, представьте, крылышки дверей. И не только — он много чего вмещал в разглядыванье дерева или там лица. Жаль — избыток юмора помешал разглядеть все именно здесь и до конца. А впрочем, над Сеной, Гудзоном и Темзой он занят все тем же. А мы, разглядывая его стихи, сами себе отпускаем грехи, ибо, плотно усевшись в лужу, видим, что, в общем, других не хуже. Просто он говорил, что мокрое — мочит, а мы принимаем это, как и ждут от нас, — молча. Сами видите — такой разговор требует выхода на оперативный простор. 21 июля 1985