Песни

Зимний сон

Белая, как сон, во сне моем бежит дорога. И светла она, и от нее земле светло. Только иногда во сне догадкой сердце дрогнет — это ж снегом черную дорогу замело. Все белее сон — ни пятнышка кругом, ни тени, хоть сначала жизнь пиши, а вот и край листа. Так с чего ж начнем, на белые упав колени, белою рукой по белым проведя вискам. Сон такой, что можно краску выбирать любую и любого цвета вычертить себе судьбу. Оглянусь на все, чем жил, и вдоволь налюбуюсь, руку с кистью наугад макнув куда-нибудь. Легкие штрихи один с одним ложатся рядом: вот мой дом, семья, а вот они — мои друзья. Вот страна, вобравшая и боль мою, и радость. И, конечно, тот, стоящий сбоку, — это я. Как подробен сон и как он скуп на перемены — ни лица, ни точки лишней здесь не посадить. Прожитая жизнь — она одна и непременна. А судьба — как раз и есть все то, что позади. Южный ветер налетел, дыша теплом и гнилью, и растаял сон, и обнажил дорогу снег. Цвет руки, одежды цвет — такие, как и были. Только цвет волос таким остался, как во сне. 29 октября — 5 ноября 1979

Зимняя песенка

Я к тебе под одеялом прижмусь, то ли радость это мне, то ли грусть, я застывшею дотронусь ногой до тебя, а ты горяч, как огонь. Только что ты все спиной да спиной, будто в самом деле мне неродной. А будильник все по кругу бежит и круги метает, будто ножи. Ах, да это я смеюсь — не сердись! Я усну, а ты мне ночью приснись. Ты все спишь… Ну, значит, все обошлось. А со мной — так это просто нашло. 15 января 1966

Игрушка

Несет Земля у пояса и гордо, и легко подвешенные к полюсу пласты материков. Ворча-фырча вулканами, журча-плеща волной, бренча меридианами, плывут передо мной пустыни африканские и горы Гиндукуш, огни американские — манок для слабых душ. И так все соразмерено, что держит, например, цепочку в две Америки страна СССР. Меридианы струнами под тяжестью звенят, но вся игрушка кружится на пальце у меня. Ресницы тронет влагою полоска облаков. Какая все же слабая, ни сверху, ни с боков ничем не защищенная от стали и огня жемчужинка зеленая — планета у меня. Живою драгоценностью на бархате из тьмы. А кто в кого там целится? Да братцы, это ж мы! Единое соцветие народов и сердец, но нимб тысячелетия — наш атомный венец. Сгорит ли все во пламени или взойдут сады — мое в тебе, твое во мне спасенье от беды. Кручу брелок на пальчике — воистину Земля! Куда она покатится, туда же с ней и я. И так поверить хочется — поверить и принять: куда она покатится хоть капельку, хоть чуточку, хотя бы на минуточку зависит от меня. Май 1985 — 22 июня 1987

Извинение

В.В.

Вы извините эти вольности — я не могу на «ты», как прежде. «Ты» — боль моя, а «Вы» — уходите. Но это «Вы» — почти надежда. Не «ты», а «Вы» — и все покажется опять бегущим от начала. «Вы» — значит, все, что было, скажется умней и лучше, чем сказалось. Тот день, так и не ставший вечером, и миг, несущий эти строки… Вы упоительно забывчивы, очаровательно жестоки! Перемежая солнце тенями, Вы так легко меняли маски — оранжерейное растение из сочиненной Вами сказки. И снег, и пыль — все мимо падало, но вот, холодное, коснулось… Ах, Вам ли думать и разгадывать — Вы просто жалобно свернулись. О век несытого количества, когда излишества не в моде! Вы — безусловное излишество, Вы — как цветок на огороде. 23–24 мая — ноябрь 1968

С этой песни начался цикл песен моей второй жене, которой, увы, нет на этой земле. Мне никогда не встречались… я не сближался с какими-то выдающимися женщинами, они все были обыкновенными — необыкновенными своей обыкновенностью. Вообще у женщин должен быть только один талант — талант любить. Других ей не надо вообще никаких. Должен быть, правда, и мужчина, который может это понять и оценить. Я не о себе говорю, а вообще. Просто все должно совпасть.

1989

Из России едут русские

Из России едут русские, вдоль дорожки вьется пыль. Раздвигай-ка двери узкие, государство Израиль. Мы — те самые, которые «нате, здрасте — вот вам я!». И «пятерка» по истории. Одним словом — алия [13] . Из России едут русские — как иначе может быть?! А вопрос — так он и тут стоит: как нам — пить или не пить? Я еврей по папе с мамою — русским стать я был готов. Не суди меня, страна моя, — дай отмыться от плевков. Из России едут русские — кто поесть, а кто — забыть, но у всех одно напутствие — вспомни, кем ты можешь быть. Есть толчок — придет движение, и не надо, чтоб скорей… Из России, с унижения начинается Еврей. 23 апреля 1990

13

Алия — в буквальном переводе «восхождение, возвращение в Израиль», в обиходе — сообщность всех эмигрирующих в Израиль (иврит).

Иуда

Посвящаетпся М. А. Булгакову — любимому писателю

Быть бы Христу забытым — мало ли их, пророков, бледных от нетерпенья, что-то кричали нам! А подойдя к корыту — главному из уроков, — чавкали с наслажденьем, глядя по сторонам. Может быть — не корыто: знай же поди, откуда тот ручеек берется, тот вытекает миг. Быть бы Христу забытым, если бы не Иуда — верный его апостол, лучший его ученик. Дальше уже неважно, плакал или смеялся, тверд был или отрекся, в небе — или нигде. Может быть, было страшно, может быть, унижался… Важно то, что в итоге: важно — что на кресте. И сохранило время только четыре раны, и доказало болью, где не хватило сил. Это-то нас и греет. И почему-то не странно, что дописали вольно все, чему он учил. Мы говорим: предатель, Нашею меркой судим, мы, чей еще при жизни тает короткий след. А я говорю: «Создайте памятники Иуде!.. И да откроют в Зимнем музей тридцати монет!..» 14-20 марта 1977

Песня «Иуда» — попытка найти какое-то иное объяснение поступку Иуды, чем получение платы в тридцать сребренников за предательство своего учителя.

1978

Как тебе спалось, Светланочка?

С.Б.

Как тебе спалось, Светланочка? Лана, как тебе спалось?! Хворостинка-несгибаночка — гнуться как тебе пришлось! И впрямую, точно шпагою, рассекать словами ночь, и глаза ко мне протягивать, словно голову под нож… Как мне нужно было, Ланочка, чтоб поднялась ты с колен — от самой себя бегляночка, пленница незримых стен — много больше, чем уверенно, отыскав губами рот… Я доверчив — раз доверила, и за мной не пропадет!.. Ах, нейлоновая девочка, вся в березовых слезах. На ветру — как на тарелочке, и дождинками — глаза… 15 апреля — 5 мая 1966

Клитатная [14] благодарная

Вижу добрую улыбку, слышу пару теплых слов, чью-то руку на загривке: «Эйх ба-арец? [15] Охель-тов? [16] » Ах как хочется при этом благодарно хрюкнуть: «Кен!» [17] , жадно глядя на предметы, размещенные вдоль стен. И снимая все сомненья, не печалясь ни о чем, в эти милые колени ткнуться мокрым пятачком и, согнувшись над корытом, чавкать, слыша наперед: «Ну не бойся, вынь копыто — здесь никто не отберет». Все за нас уже решили — кто мы там и что мы здесь. Дверцу в хлев нам приоткрыли — не толкайтесь, охель есть! Вот и все, на что мы годны — это ты и это я! (Так рисуют нас сегодня — это наша алия [18] ). [Июнь] 1992

14

Клитатная — абсорбционная благодарная, клита — абсорбция, поглощение (иврит).

15

Эйх-ба-арец? — Как в стране? (иврит).

16

Охель-тов? — Еда хорошая? (иврит).

17

Кен! — Да! (иврит).

18

Алия — репатриация, вообще — подъем (иврит).

Колыбельная

Не лампадка здесь чадит трехгрошовая, и не лампочка горит стосвечовая — колыбель в углу стоит — легче перышка, по ночам она горит ярче солнышка, жарче жаркого огня — баю-баюшки! — а задел-то ты меня только краешком. Голосок твой, говорят, тише мышьего, только мне он как набат — гром Всевышнего. Баю-баюшки-баю, спи, мой сладенький, Не ложися на краю — край покатенький. Стебелечек мой растет, не надышится. Вот и весь тут мой расчет — пусть колышется. Боже, Боже, погляди на него любя. Доктор, доктор, не ходи — здесь не ждут тебя! 13 сентября 1965

Колыбельная

Степану Степановичу Балакину (младшему)

Слышишь, милый, все в порядке — это вовсе и не боль. Просто ты представь, что в прятки поиграла я с тобой. Будем думать, будто шутка нас с тобою развела: я ли вышла на минутку или у тебя дела. Видишь, милый, все как надо: я с тобой, а ты со мной. Ну а если все же падать, то уж лучше мне одной. Где-то за горами ветер, заметает души снег. Мы за это не в ответе — что за дело нам до всех! Знаешь, милый, я в ответе, только ты здесь ни при чем. Вижу я, как солнце светит, над твоим взойдя плечом. Пусть в груди колдует кто-то — мне ничуть себя не жаль. Это все — моя забота, это все — моя печаль. Это не твоя печаль. 28 февраля 1976