Песни

«Колыбельная» написана в Ташкенте. Я увидел пару, понравились мне оба. Там какие-то сложности были… Ему с женой разводиться, ей — с мужем. И оба любят. И муж любит эту, и жена любит его, и тут любовь, и как-то жалко мне всех их было, больно они мне понравились. И вот я написал такую песенку, не про себя совсем.

1989

Колыбельная домов

Антенны поют колыбельную нам. Кончается день. Хотя бы ночами нам надо согреться. Волна фонарей, как морская волна, качнет нашу тень. Пульсирует тень, словно черное сердце (как сердце домов в ночных городах). Сугробы на крыше, сугробы внизу. Часы на столе. Рисунок луны на стекле полусонном. Дома-корабли пассажиров везут по белой земле, сквозь белые сны и земные законы (по белой земле дома-корабли). Прислушайтесь к нам, но не слушайте слов. Откройте окно, ловите мотив — то простой, то капризный. И вот, ударяясь о стены домов, последнее «но» последнею нотой взлетит над карнизом (и голос наш тих, но песня верна). 7-21 декабря 1965

Колыбельная слоненку

Посвящается

Анечке

Топот слона. Шепот слона. Зимнею ночью слону не до сна. «Холодно жить, холодно спать. Может быть, хоботом нос обмотать? Холодно ножкам стоять босиком. Толстые ножки согреть нелегко. Ухо под щечку себе подложу. Ухо другое на глаз положу. Солнце и пальмы увижу сквозь снег — холодно, холодно даже во сне». Маленький слон с детской душой — тоже ребенок, хотя и большой. Он не учился, и где ему знать: хоботом хобот нельзя обмотать. К маме-слонихе пристройся бочком, теплым согрейся ее молочком. Там, где зима, засыпают слоны, чтобы проснуться с приходом весны. Шепот слона… Топот слона… Ропот слона… Хобот слона… Крепкого сна… 17–18 февраля 1980

«Колыбельная слоненку» — это первый плод совместного творчества моего и моей дочери Анечки. У меня была написана мелодия. Я сидел как-то, насвистывал ее. Анечка немножко напевала. Я прислушался, она, оказывается, поет под эту музыку: «Хобот слона, топот слона». Главное было сделано — найдена тема. Появилась песня.

1989

Конкурс песни

Популярные, поп-ударные — подымаются из болот — под — тасованные, под — гитарные — с прежнерусского перевод. Мне не мериться с ними силами! — Да лучше резаться без ножа! Ну, что мне делать, такому красивому среди этих монстров и жаб?! 5 апреля 1967

Концертный автобус Сочи-Мукопсе

В наш автобус фирмы «пазик» по размеру точно влазит усилитель, две колонки, вся бригада и радист. Мы несем искусство в массы, мы работаем на кассу. Кто последний? Я за вами. Все? Не все? Тогда — садись. Мы — концертная бригада, представляться нам не надо — все для всех на всякий случай, здесь работа и семья: вот певица с баянистом, куклы, чтец, эквилибристка, вечный жанр оригинальный и ведущий — это я. Наши лица очень скоро стали цвета местной флоры, сел я умным — помню точно, а сижу — как пробка глуп. А автобус наш при этом знай все крутит пируэты — фигурист, а не автобус — о! опять «двойной тулуп». Магазинчик в Головинке делит на две половинки расстоянье между Сочи и далеким Мукопсе. Я сижу и в ус не дую и нарзан из горла дую под колбаску за два десять: все — как я, а я — как все. Рассказать вам? Так о чем бы? Мы — не Алла Пугачева, — нет, мы даже не Леонтьев: ставка «восемь» — потолок. Не подумайте — не ропщем, разговариваем в общем — то да се, длинна дорога в этот райский уголок. И билетов слишком мало для желающих на Аллу, и цена не всех устроит, большинству — далек проезд. Мы туда сегодня едем, где по стенам — «Три медведя», деревянный зал с экраном, в этом зале — 200 мест. Ну рассаживайтесь, что ли! Да поближе — вы не в школе. Ты сними-ка, дядя, шапку, бабка, шубу расстегни. С ними мы давно знакомы, и они, считай, как дома: мы — искусство для народа, а народ как раз — они. Мы, конечно, знаем сами: не как дома, а как в храме, но в сарае, согласитесь, созидать неловко храм. Впрочем, можно и в сарае, но у нас игра другая: посмешить, согреть, утешить — дальше всяк решает сам. Все прошло, и даже очень! Разворачивайся в Сочи! А хандра — январь с дождями — что ж, не бархатный сезон. И вообще — уже Мамайка, Слава, ящик принимай-ка! Выгружаемся. Мы дома. До утра вам — легкий сон. «Арлекино, Арлекино, — тирирьям-пам-пам-пам-пам!» 10–17 января 1985

Концы и начала

Начинается с немногого: с мягких губ, закрытых глаз. А дорога, сердце трогая, Вдруг под горку понеслась. И всего-то — физзарядочка: ножки вместе — ножки врозь. А две души в обнимку рядышком, — все-то в них переплелось (все насквозь переплелось). Невозможней невозможного, чтоб вот эти вот прыжки в нашем теле растревоженном так пустили корешки, так проник балет немыслимый, будто вовсе не балет, будто в нем сокрыта истина, без которой жизни нет (без нее и жизни нет). И уж вовсе незаметные ни в длину, ни в ширину, две малюсенькие клеточки там сливаются в одну. И с нее-то, клетки-шельмочки, начинается рассказ не про каждого в отдельности, а про нас с тобой, про нас (да, теперь уже про нас). Что природою назначено — достигается шутя. Это после уж оплачено будет жизнями дитя. На руках, до неба выросших, — вот он — Боже, сохрани! — стебелек, свеча, пупырышек, но и ночи в нем, и дни (наши ночи, наши дни). И чем дальше — удивительно! — меньше дела до себя. И не так чтобы стремительно, но вращается Земля. От весны к зиме вращается — хоть успеть поплакать всласть. Это жизнь моя кончается, а сыночка — началась (это жизнь во мне кончается, а в сыночке — началась). 4 июля — 9 октября 1985

Красноярск

Дождик, хватит поливать! Слышь, не сей! За окошком не Нева — Енисей! Видишь, кедры поднялись по краям, вон и трубы тянет ввысь Красноярск. Дымный город на могучей реке, что зажата, точно древко в руке, и полощется на нем целый край от Игарки до Тувы — выбирай! Работяга-город, что говорить! Даже песне он диктует свой ритм. В этом ритме ходят поршни машин и вращаются колеса турбин. Разделен рекой на две стороны, хорошо они друг другу видны: справа — трубы, корпуса, корпуса, слева — белых этажей пояса. Здесь — работа, слева — отдых и дом. Все поставлено умом и трудом, все оплачено единой ценой, и гордится сторона стороной. Я на левом берегу — я здесь гость. Всем по ягодке, а мне, значит, горсть. Я спасибо не скажу — промолчу. По-другому я ответить хочу. Город твердых рук, внимательных глаз, я вернусь к тебе, поверь, и не раз. И ни разу — в это тоже поверь! — ты не скажешь: зря открыл ему дверь. Ладно — двери, мне важнее сердца, что раскрылись для меня до конца. Я доверье обмануть не смогу и ни в слове, ни в строке не солгу. А погодка, между прочим, права: серый дождик — ну Нева и Нева! Прокатиться бы за часик по всей! Нет, товарищ, это все ж Енисей! 25–30 октября 1985

Лед шатается…

Лед шатается, потом растает сам, — вместо твердого — вдруг вода. А во что верится — то перемелется, Остальное все — ерунда. Намечается вроде разница между «надо бы» и «пора», но качается, словно дразнится, липа черная у двора. У одних кричат в песнях вороны, у других поют соловьи. А у меня одни ветки черные все царапают изнутри. Но когда же все образуется, переменится моя жизнь?! А у моей жены дочка-умница мне советует: «Воздержись!» Ах, у моей жены дочка-умница мне советует: «Эх, воздержись!» Наш костер уже не раздуется, ты, постылая, отвяжись! Около 7 марта 1970

Лето

Чей стебелек согнул травинку, и тяжелый муравей не мог взобраться? А кто потом травинку поднял, и трусливый муравей уполз обратно? Плывет листок, плывет по небу, обгоняет облака — куда плывет он? Плывет земля, струится воздух, начинается у ног земле круженье. Плывет трава. Плывет трава… 8 марта — 15 апреля 1968

Любовь

Кто-то когда-то так о любви выдал примерно: «Пламень сжигающий, ад в крови», — очень верно! Мы же, будь белый ты, будь ты желт — лишь бы скорее. И забываем про то, что жжет, — помним, что греет. И понапрасну, поверьте, с утра прошлое лепим: все, что так ярко пылало вчера, нынче — лишь пепел. Нет благодарности ни на грош, памяти — и в помине. Это не топливо, сам поймешь, — все это — мимо! Завтрашний день ей не обещай — нет у ней завтра. Только сегодня, только сейчас! Промах здесь — за три! Зренье острее, чем у орла, взгляд — беспощадней. Только до донышка, только дотла! Помни. Будь счастлив. 6-26 ноября 1982

Маленький гимн Гименею

Когда смыкаются уста, когда слова невнятны, и ночь, как истина, проста, и вместо глаз — лишь пятна, — тогда несет дежурный блеск и высшее значенье технологический процесс добычи наслажденья. Чадит ли там или горит — все это жалкий прах, но если у тебя стоит — всегда ты будешь прав. Да здравствует единый бог пути и постиженья, ложь обращающий в любовь, в победу — пораженье. 22 апреля 1970

Маме

Как все помнится — так и было, хотя лучше б то было во сне: ты не поровну хлеб делила, отдавая большее мне. И выхватывает коптилка или памяти тонкий луч с кожей смерзшиеся ботинки и алмазный иней в углу. В свете пляшущем тени пляшут: мальчик, женщина… (В горле ком. Осторожно, никто не плачет.) Мальчик мучается с чулком. Ну конечно — ни к черту память! Вон же валенка уголок. Но до ужаса не отлипает насмерть вросший в ступню чулок. «Ты согреешься — он оттает. Ну не бойся так, не дрожи. Вон конфетка тебе осталась». — А твоя где? — «А я уже». Ту конфету, батончик, мама, я теперь бы… Ах, нет, не то. И лежит поверх одеяла ватой стеганное пальто. Все подробности, все детали — четко так, что сойти с ума. Как под вспышкою моментальной: лица белы — в глазницах — тьма… …Пискаревских костей ступени… У которой — перед тобой опуститься мне на колени? «У любой, сынок… у любой». 1974 — 27 января 1984